Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

что я полчаса не могла пошевелить пальцами. Но я продолжала. Через три недели после начала работы автомобиль был готов. Он стоял посреди мастерской — небольшой, открытый, без крыши, с деревянным корпусом, обитым железными полосами, с четырьмя колёсами и сиденьем, рассчитанным на одного человека. На месте, где в обычной машине был бы руль, я установила рычаг: вперёд — ехать, назад — остановиться, влево-вправо — поворачивать. В центре, под сиденьем, мерцал голубой кристалл. Я стояла и смотрела на своё творение. Ручная работа. От рамы до последнего винтика. Либо это поедет — либо взорвётся к чертям. Но я надеялась на первое. В тот вечер я не стала испытывать машину. Я слишком устала. Я села на порог мастерской и долго смотрела на звёзды. Через несколько дней истекал месяц, который я попросила у ректора. Через несколько дней я должна была показать ему, на что способна. И я покажу. Пусть только попробует сказать, что женщина не может быть артефактором. Я поставлю перед его Академией самодвижущуюся повозку, которая едет без лошадей, и пусть он тогда объяснит, почему я не достойна учиться на его факультете. А пока — спать. Завтра будет трудный день.

Глава21. Триумф.

Экзамены второго курса я сдала за две недели до конца семестра. Не потому что просила об одолжении — преподаватели сами вызвали меня и сказали: «Берта, мы вас аттестуем досрочно. Вам на бытовом факультете больше нечему учиться». Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня одновременно мыть полы, нарезать овощи, помешивать суп в трёх котлах и вышивать узор на скатерти — всё одной лишь магией. Я справилась. Она отложила перо, сняла очки и сказала: «Я сорок лет преподаю. Я никогда не видела, чтобы студент делал такое на втором курсе. Вам нечему учиться у меня, Берта». Госпожа Грета на очистке одежды на человеке дала мне самое сложное задание — очистить парадный мундир прямо на капитане Олафе, который как раз оказался в столице и согласился помочь. Мундир был в вине, в саже и бог знает в чём ещё после какого-то гарнизонного праздника. Я очистила его за три минуты, не повредив ни одной нитки. Капитан покрутился перед зеркалом и сказал: «Берта, ты волшебница. Если надумаешь открыть прачечную — я твой первый клиент». Госпожа Грета поставила высший балл и добавила: «Пожалуй, я тоже». Теорию магии я сдала за один день. Сухонький старичок-экзаменатор просмотрел мои письменные ответы, задал три устных вопроса, а потом сказал: «Вы знаете программу третьего курса. И четвёртого. И, подозреваю, пятого. Идите, Берта, и не тратьте моё время». Я забрала зачётку и пошла. Оставался последний рубеж — ректор. Он должен был подписать мои документы на перевод, но тянул до последнего. Я знала, что он упрямится. Каждый раз, когда я приходила к нему в кабинет, он находил новую отговорку: то комиссия не собрана, то правила перевода требуют дополнительных согласований, то он хочет посмотреть на мой артефакт в присутствии экспертов. Я не спорила. Я знала: он просто тянет время. И я знала, что переубедить его может только одно — публичная демонстрация. Так, чтобы все увидели. Так, чтобы он не смог отказаться. На демонстрацию артефактов, которую устроили в главном дворе Академии, собралась, казалось, вся столица. Студенты, преподаватели, магистры гильдий, придворные — все хотели посмотреть на то, что приготовили выпускники и участники турнирных испытаний. Но главным событием дня стала не выпускная работа какого-нибудь старшекурсника, а моя. Потому что я прикатила во двор Академии свой автомобиль. Он стоял посреди мостовой — открытый, блестящий, с голубым кристаллом, мерцающим под сиденьем. Я села за рычаг. Двор затих. Я тронула кристалл ладонью, и машина плавно, без единого рывка, покатилась вперёд. По кругу. Потом назад. Потом снова вперёд. Без лошадей. Без магии извне. Без шума и грохота. Только тихое гудение накопителя и скрип гравия под колёсами. Король, который прибыл на демонстрацию лично, подошёл ближе. Он обошёл машину со всех сторон, потрогал ободья колёс, заглянул под сиденье, где мерцал кристалл, и спросил: «Кто это сделал?» Я встала и поклонилась. «Я, ваше величество. Студентка Берта. Факультет бытовой магии». Король долго смотрел на меня, на машину, снова на меня. А потом сказал: «Если женщина способна создать такое, она достойна учиться там, где захочет. Приказываю зачислить её на артефакторский факультет немедленно». Ректор, стоявший рядом, открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его усы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но король уже повернулся к нему: «Ульрих, проследите, чтобы приказ был исполнен сегодня же». И ректору ничего не оставалось, кроме как кивнуть и ответить: «Будет исполнено, ваше величество». Я смотрела на него и улыбалась. Он смотрел на меня — и в его глазах читалось всё сразу: раздражение, гордость, удивление и что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что он сам, возможно, ещё не до конца понимал.А на следующее утро, когда я проснулась в своём коттедже и вышла на кухню, я увидела её. На столе, рядом с тремя коваными розами, сидела механическая птичка. Маленькая, размером с ладонь, сделанная из серебристого металла и бронзы. Крылья — тончайшие пластины, наложенные друг на друга, как черепица. Глаза — две крошечные искорки магии, которые мерцали и переливались. Клюв — из тёмного железа, изящно загнутый. Лапки — из тонкой проволоки, с коготками. И она пела. Не просто звенела, не просто щёлкала — она выводила мелодию. Красивую, грустную, похожую на колыбельную. Я села за стол и долго слушала. Птичка поворачивала голову, смотрела на меня своими магическими глазами и продолжала петь. Записки не было. Никакого объяснения. Никакой подписи. Только маленькая механическая птичка, которая пела, сидя среди кованых роз. И я знала, кто её сделал. Знала. И улыбалась. Потому что, видимо, признавать мои победы вслух он не мог, а вот выковать птичку, которая поёт мне по утрам, — это пожалуйста. Это он мог. Я оделась, собрала вещи и пошла в Академию. Меня официально перевели на артефакторский факультет. Впереди был новый курс, новые предметы, новая жизнь. И где-то в главной башне сидел огромный медведь с седыми усами и, наверное, думал о том же, о чём думала я. О том, что жизнь — странная штука. И что эта зелёная орчанка с клыками и голосом, как иерихонская труба, не перестаёт его удивлять. А птичка пела. И будет петь. Потому что мастер, который её сделал, вложил в неё не только магию,