Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

Тогда скажем, что это учебный проект по бытовой магии. Продвинутая кулинария. — Это не продвинутая кулинария, это самоубийство, — пробормотал Томас, но отступать не стал. На следующий день мы приступили к выполнению. Лина стояла на шухере у входа в главную башню, делая вид, что читает учебник. Если бы кто-то спросил, что она тут делает, она должна была сказать, что ждёт подругу. Мира следила за коридором со стороны библиотеки — у неё было идеальное алиби, она всегда сидела с книгой. Томас страховал меня у лестницы и должен был подать условный сигнал, если увидит ректора. Условным сигналом был чих. Три чиха подряд — опасность.Я поднялась по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Блюдо с чак-чаком, завёрнутое в чистую льняную салфетку, я несла перед собой как величайшую драгоценность. У двери ректорского кабинета я остановилась. Дверь была заперта. Но у меня был ключ. Нет, не свой — запасной ключ от кабинета ректора хранился у госпожи Марты, и я, конечно, не могла его взять. Но я знала кое-что другое. Замок на двери ректора был старый, с магической печатью. А магическая печать — это артефакт. А артефакты я умела чувствовать. И иногда — уговаривать. Я приложила ладонь к замку, закрыла глаза и тихо попросила печать впустить меня — не взламывая, не разрушая, просто на минутку, по старой кузнечной дружбе. Печать подумала. И щёлкнула. Дверь открылась. Я проскользнула внутрь. Кабинет был пуст. Пахло металлом, кожей и медведем. Я быстро огляделась: стол, заваленный бумагами, кресло, книжные шкафы, горн в углу. Я поставила блюдо с чак-чаком на край стола, поправила салфетку, чтобы выглядело красиво, и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала шаги в коридоре. Тяжёлые. Медленные. И три чиха подряд. Томас. Ректор возвращался. Я заметалась по кабинету. Под стол? Нет, слишком заметно. За шкаф? Узко. В горн? Глупо. Я уже представляла, как ректор заходит, видит меня, и все мои планы летят к чертям, а заодно и моя учёба, и, возможно, моя жизнь, — как вдруг мой взгляд упал на книжный шкаф у стены. Он был большой, старый, и между ним и стеной оставался узкий зазор. Я протиснулась туда, втянув живот и задержав дыхание. Салфетку я успела убрать в карман. Чак-чак остался на столе — одинокий, прекрасный и совершенно невинный. Дверь открылась. Вошёл ректор. Он был не один — с ним был кто-то из преподавателей, судя по голосу, магистр с артефакторского факультета. Они обсуждали какие-то учебные планы. Ректор прошёл к столу, сел в кресло — и замер. — Что это? — спросил он. В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание. — Похоже на какое-то кондитерское изделие, — ответил магистр. — Мёд, орехи... Пахнет божественно. — Я вижу, что кондитерское, — проворчал ректор. — Откуда оно здесь? — Может, госпожа Марта принесла? — Госпожа Марта никогда не приносит мне сладкое. Она говорит, что мне вредно. Снова пауза. Я представила, как он смотрит на чак-чак. Как его усы топорщатся. Как он пытается понять, кто мог оставить ему этот подарок. — Странно, — сказал он наконец. — Очень странно. Но пахнет... очень вкусно. — Попробуете? — спросил магистр. — Не знаю. Вдруг оно отравлено? — Кому понадобилось бы вас травить?— У меня много врагов, — мрачно ответил ректор. — И много студентов, которым я поставил неуд. Я чуть не фыркнула. Сдержалась из последних сил. Потом послышался звук — он взял кусочек чак-чака. Тишина. Жевание. Ещё тишина. А потом — низкий, утробный, совершенно медвежий звук. Что-то среднее между стоном и урчанием. Так медведь урчит, когда находит в лесу дикий улей. Магистр, кажется, оторопел. — Ульрих? С вами всё в порядке? — Да, — сказал ректор, и голос у него был какой-то ошарашенный. — Да. Всё в порядке. Просто... это очень вкусно. Невероятно вкусно. Я никогда не пробовал ничего подобного. Кто бы это ни сделал... — он осёкся. — Что? — Ничего. Идите, магистр. Планы обсудим позже. Магистр ушёл. Ректор остался один. Я стояла за шкафом, боясь дышать. Он ещё немного посидел, а потом вдруг сказал вслух, тихо, почти шёпотом: — Берта... Это ведь ты? Я не ответила. Я стояла за шкафом, прижимая ладонь ко рту, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь кабинет. Он знает. Конечно, он знает. Никто другой не сделал бы чак-чак. Никто другой не пробрался бы в его кабинет. Никто другой не оставил бы сладкий подарок без записки. — Берта, — сказал он снова, и в его голосе было что-то, чего я никогда не слышала раньше. — Если ты здесь... выходи. Я не вышла. Я стояла за шкафом и улыбалась. Он знает. Но я не признаюсь. Пусть думает. Пусть гадает. Пусть привыкает к мысли, что я — его пара. А пока — пусть ест чак-чак. Он посидел ещё немного, потом вздохнул и отломил ещё кусочек. Я слышала, как он жуёт, и в этом звуке было что-то очень довольное. Медведь получил мёд. Медведь счастлив. Я выбралась из кабинета только через полчаса, когда ректор ушёл на какое-то совещание. Лина, Мира и Томас ждали меня внизу, бледные от волнения. Увидев меня, они кинулись обниматься. — Получилось? — шёпотом спросила Лина. — Получилось, — ответила я. — Он съел. И, кажется, понял, что это от меня. — И что теперь? Я пожала плечами. — Теперь будем ждать. Медведь прикормлен. Дальше — легче. И мы пошли в столовую. Потому что после такой операции всем нужно было выпить чаю. А чак-чак, который мы, к счастью, сделали с запасом, ждал нас дома. И он был прекрасен. Почти так же прекрасен, как мысль о том, что ректор сидит в своём кабинете, ест мой чак-чак и думает обо мне. И пусть думает. Ему полезно. Для здоровья. И для всего остального.

Глава. 23. Ночная прогулка.

Он пришёл глубокой ночью. Я спала в своём коттедже, у реки, и мне снилось что-то хорошее — кажется, степь, кажется, песня, кажется, дом. А потом сквозь сон я почувствовала, как чьи-то руки подхватывают меня вместе с одеялом, поднимают в воздух и несут куда-то. Я попыталась проснуться, но одеяло было тёплым, уютным, и я только пробормотала: «Кузьмич, отстань, я сплю» — и снова провалилась в дрёму. Очнулась я уже в саду. В том самом академическом саду,