Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

делай этого, Эмилио, пожалуйста. Ты знаешь, какая она хорошая; мы оба знаем — ты думаешь, я остался бы с ней так долго или вернулся к ней, если бы у меня были хоть малейшие сомнения? Не позволяй своему упрямству убить твою любовь.

Карлота считала опасения Эмилио беспочвенными, и, возможно, так оно и было. Не то чтобы Виви когда-либо говорила или делала что-то, что давало бы ему основания подозревать ее.

Или, во всяком случае, ничего конкретного.

И вот оно снова, придирка. Пелена, навеянная кратким колебанием, едва заметным изгибом ее губ; искорка в уголке глаза, заставившая ее отвести взгляд от него. Замечен однажды после "Герники", когда он спросил ее, действительно ли она понятия не имеет, кто такой Эль-Агила . Заметила снова, когда он спросил ее, кто тот очень светловолосый и очень похожий на немца мужчина, заставивший ее улыбнуться на заднем сиденье мельком замеченной дипломатической машины. Краткость — или уклончивость — ее ответа "Нет, не знаю" и "Никого особенного", когда она ответила на это, помешала ему спросить: 'Ты уверена?' и 'Он был твоим братом?"

Я должен был подтолкнуть ее, как подтолкнул бы любого другого.

Но Виви не была никем другим — у нее была целая жизнь вне его, о которой он не хотел знать. Хотя это не мешало ему задаваться вопросом, почему именно Карлоте пришлось сказать ему, что у Виви есть брат, который был летчиком-истребителем. Это не мешало ему гадать, сколько еще секретов она хранит.

Мне не нравится, когда то, кем я должен быть в моем немецком мире, угрожает тому, кем я являюсь в нашем. Я не хочу, чтобы эти два мира соприкасались.

Эмилио вытер тряпкой ботинки изнутри, когда солнце выглянуло из-за серых облаков. Он и забыл, что она это сказала. Он забыл, что она сказала ему, что ей стыдно за Виви, которая на словах служила Рейху. Что она была самой собой, тем человеком, которым хотела быть, только когда была с ним. Он забыл, каким счастливым и доверчивым это заставляло его чувствовать себя. И это счастье, несомненно, означало, что Карлота была права. Виви была подарком, она была драгоценна, и он так боялся того, что это могло означать, что продолжал искать неприятности, причины, чтобы оттолкнуть ее.

И делать это — накануне битвы, которая может разлучить меня с ней навсегда — вместо того, чтобы вспомнить, кто она для меня на самом деле, — глупая игра.

Неудивительно, что Виви не рассказала ему о Кристиане — она держала немецкую сторону своей жизни при себе, и это включало любые подробности о ее семье, кроме кратких упоминаний о Ханнесе. По словам Карлоты, брат редко бывал в Мадриде, и она не думала, что они с Виви были близки.

Эмилио зашнуровал ботинки и встал. У него не было времени тратить его на поиски проблем или боли, когда он уже был окружен полным их взводом.

Он спустился к берегу реки, туда, где она была менее заросшей сорняками, менее вялой, и его внимание привлекли заросли розовых мальв, устроившихся в зарослях высокого тростника. Это была бессмыслица, он знал это. Эбро впадала в Средиземное море; она протекала далеко от Мадрида. Но он все равно сорвал букет колокольчатых цветов, бросил их в воду и остался наблюдать, пока они плыли по течению.

Он стоял там, пока последние лучи солнечного света танцевали на ряби, и один из его людей пошел искать его. Представляя Виви в Мадриде, ловящую цветы, прижимающую их к сердцу, шепчущую его имя. Представляя себя выжившим в бойне, которая разразится на болотах и в грязи в ближайшие дни. Отбрасывая свои сомнения; вдыхая ее. Видя себя живым и влюбленным и возвращаясь, наконец, домой, к своей Виви.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

МАЙ 1939 года, МАДРИД

' Все кончено. Это свершилось. Мы выжили.

Слова, повторяемые с потрясением, облегчением и радостью в те первые несколько дней, когда война, разрывавшая Испанию на части в течение трех кровавых лет, наконец закончилась, независимо от того, по какую сторону баррикад находился говорящий.

В конце концов, как и предсказывали Ханнес и Кристиан, националисты одержали победу численностью. Так же как и лучшее снаряжение и лучшая тактика, более надежное снабжение продовольствием на оккупированных территориях, что завоевало сторонников Франко, и отказ допустить такого рода междоусобицы, которые ослабили лоялистское руководство. Не то чтобы кто-то размышлял о причинах победы или поражения, когда известие о безоговорочной капитуляции лоялистов достигло Мадрида в последние дни марта 1939 года. Люди вышли на улицы, когда осада была снята, надеясь, что свежий ветерок, пронесшийся по городу, принесет в него надежду на исцеление. Они вышли, благодаря Бога за то, что остались живы.

Но облегчению и радости было суждено продлиться недолго для слишком многих; им было суждено стать не более чем краткой паузой в страхе. Потому что надежда на исцеление была верна только для одной стороны.

' Все кончено. Дело сделано. Они заплатят.

Эта мелодия звучала громче всех в Бургосе и в посольстве Германии. Под эту мелодию националистические силы прошли маршем, когда вошли в Мадрид. Но единственным человеком в приветственной делегации, который слышал ужас, который пэй кричал громче, чем приветствия, была Виви.

' Извините, у меня болит голова. Мне нужно идти, если я хочу быть вам чем-нибудь полезен на сегодняшнем приеме.

Виви не дала Ханнесу возможности поспорить с ней или спросить, как, черт возьми, она собирается найти дорогу домой сквозь переполненную толпу. За время своего замужества она поняла, что простая отговорка, к которой быстро прибегают, срабатывает лучше, чем сложные объяснения. Также не было ложью, что у нее болела голова от стояния и безжалостного солнечного света, не говоря уже о ее отвращении к безжалостным аплодисментам — то, что ей было больно, было написано на ее бледном лице, даже если это не было настоящей причиной ее ухода.

Первое вступление Франко в завоеванный город было в значительной степени символическим мероприятием, совершенным перед специально подобранной толпой и измученным и сбитым с толку городом. Его парад победы, напротив, был настолько близок, насколько генерал мог приблизиться к коронации.

Церемония началась в девять часов утра, когда Франко восседал на задрапированной флагом трибуне на площади Кановас-дель-Кастильо в окружении правительственных чиновников и своих фаворитов. Виви, Ханнес и другие приглашенные высокопоставленные лица, которые сидели на ярусе скамеек напротив специально построенной церемониальной арки, должны были занять свои места почти на два часа раньше. К полудню Виви захлопала