Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

и звать на помощь, будет уже слишком поздно. И вот тогда начинается спорт; вот тогда начинается настоящее веселье. Вы не атакуете сразу — вы позволяете своему самолету поиграть. Вы взмываете и проноситесь над их головами, как будто это он, момент их гибели, а затем так же быстро уноситесь прочь. Ты ловишь их облегчение, поднимающееся вверх, как струйка воды, и танцуешь на нем".

Он сделал вторую паузу. Он позволил Франко забраться в кабину рядом с собой.

Ты летишь обратно на гребень этого рельефа еще быстрее, со своими бомбами, пулеметами и своей мощью, и вот наступает тот момент. Когда твоя кровь вспыхивает. Когда ты вычеркиваешь из жизни всех этих маленьких, несущественных людей.

— И на что же тогда это похоже?

Франко поставил свой бокал, прежде чем выронил его. Его голос дрожал. Он полностью отключился от остального зала.

Теперь я могла попросить его о чем угодно. Я мог бы попросить его загадать три желания, и он бы тут же даровал мне любое богатство, какое я пожелаю, и дал бы мне еще три.

Это была заманчивая мысль, но Кристиан предпочитал придерживать награды до тех пор, пока они не понадобятся, а прямо сейчас ему ничего не было нужно. У него уже был новый правитель Испании на ладони; он уже вложил долг в банк. Поэтому вместо этого он улыбнулся и дал Франко ответ, от которого его лицо засияло так же ярко, как одна из его любимых медалей.

— Как бог, Каудильо. Как бог, единственная цель которого — летать ради тебя.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ИЮЛЬ 1938 ГОДА, КАТАЛОНИЯ

Он не остановится, пока все до единого из нас не будут мертвы. Пока не останется ни единого голоса, способного восстать против него. Герника должна была предупредить нас, если уж ничего другого не произошло, что у Франко нет души.

Так оно и было, но это не означало, что Эмилио или его люди могли прекратить сражаться. Герника была одним адом на земле, Эбро — другим, и, несмотря на угрозу, все еще нависавшую над Мадридом, битва за реку на северо-востоке Испании требовала каждого человека. Даже если у этих людей были разбиты сердца.

Атака на Гернику пробила брешь в рядах лоялистов, которая была слишком глубокой, чтобы ее можно было залечить. С момента разрушения города прошло пятнадцать месяцев, а официально этого никогда не происходило, или — если и было — это было вызвано тем, что лоялисты сожгли свои собственные и солгали об этом. Франко приказал опечатать это место на пять дней после взрыва и очистить его от трупов, прежде чем международные журналисты или Красный Крест смогут приблизиться. Но истории просачивались наружу, и образы, которые собирались вокруг них, продолжали всплывать у лагерных костров и за столами в столовой. Это отражалось в опущенных глазах и внезапных паузах, заполнить которые ни у кого не было сил. И в кошмарах, всегда в кошмарах мужчин.

Если бы не бык, ревущий по рыночной площади, обезумевший от пламени, превратившего его тело в колесо обозрения, то это был взрыв, похоронивший сотни горожан под раскаленными кирпичами. Или женщины, которые продолжали идти, потеряв рассудок, с горящими волосами. Или дети, которых уносило в воздух, как семена одуванчика. Или сточные канавы, обагренные кровью. Как бы ни пришли демоны, история никогда не менялась: в Гернике произошло жестокое и непростительное убийство.

И это нанесло рану по всей моей стране, которая будет гореть вечно, если мы не уничтожим врага здесь и не отомстим.

Эмилио был не единственным, кто это почувствовал — ощущение, что именно это сражение могло переломить ход войны. Потому что, несмотря на все победы, одержанные националистами, лоялисты, наконец, осмелились надеяться, что они больше не сражаются в одиночку. Гитлер начал открыто поигрывать мускулами. Он аннексировал Австрию. Ходили слухи, что он собирался предпринять такую же попытку в отношении Чехословакии. Ходили слухи, что надвигается новый всемирный конфликт, который может снова охватить целые континенты.

' И это может сыграть вам на руку, если то, что я слышу в посольстве, правда. Франция и Великобритания проснулись: они не хотят, чтобы фашистская Испания присоединилась к фашистской Германии и Италии. Одна из них могла бы выступить и предоставить вам необходимые ресурсы".

Виви оказалась права на этот счет, даже если никто из других командиров не доверял ее информации. Франция вновь открыла свои границы и отправила тысячи тонн военной техники лоялистской армии. Это позволило провести призыв, в результате которого была создана почти дюжина новых и хорошо укомплектованных дивизий.

Если мы только сможем продержаться, пока Европа не примет решение в нашу пользу, стало последним боевым кличем. Союзники наступают , превратилось из желания в веру, достаточно сильную, чтобы подтолкнуть измученных людей обратно в бой. Виви была единственной, кто советовал соблюдать осторожность. Она была единственной, кто указал на то, что за первой партией из Франции не последовала вторая. Она всего лишь повторяла то, что тоже слышала в посольстве: что союзники могут дрогнуть, что они могут уступить Гитлеру в попытке остановить более масштабную войну. Что они могут позволить ему беспрепятственно войти в Чехословакию. И только Эмилио слушал ее.

И даже тогда...

Он перестал осматривать горизонт в поисках последней позиции противника, сел на камень и начал расшнуровывать ботинки. Они были постоянно влажными из-за толстого слоя грязи, покрывавшего берега реки, и всех тех часов, которые он провел, пробираясь по мелководью, оценивая безопасные места переправы. Теперь, когда солнце перевалило за свой пик и небо затянуло тучами, шансов на то, что они высохнут, было очень мало, но ему нужен был предлог, чтобы присесть на минутку. Поразмыслить над той болью, которая была и даже тогда...

Эмилио любил Виви всем сердцем — в этом он не сомневался. Месяцы, которые они провели порознь, научили его тому, насколько глубоки были его чувства, не меньше, чем часы, проведенные ими вместе. Этому его научил и момент, когда слишком близкий взрыв едва не оборвал его жизнь. Но Эмилио не знал, доверяет ли он ей, и не мог вытащить эту занозу.

Потому что ты не позволяешь себе. Потому что есть часть тебя, которую ты не можешь или не хочешь отпустить. Та, которая делит мир по классам и богатству и превращает его в черное и белое. Которая думает, что те ее части, которые на самом деле не имеют значения — ее страна и ее деньги — однажды станут единым целым. Не