В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская

жены...

Но ее хладнокровный и бесстрастный супруг вместо того, чтобы казнить беглянку,

посмевшую пойти наперекор своему правителю, забросав камнями на центральной площади

перед всем народом, снова вернул ее в свою постель… и снова в том же ранге — в

качестве своей главной женщины...

Эта история получила широкую огласку и вышла далеко за пределы Хафрака… и этим, как

считала Аль-Ануд, эмир на глазах у всего мира унизил ее, свою законную жену, втоптав

ее самолюбие в грязь. Она была далеко не глупой женщиной и понимала, что это не что

иное, как любовь… ее знаменитый супруг влюбился и не считал необходимым скрывать

своих чувств, не избавившись, хотя бы ради приличия, от фаворитки, опозорившей его и

себя… Она чувствовала это, видела на его лице, читала в глазах.

Холод медленно пробирался ей в душу, больно стучало в висках, ей впервые стало

по-настоящему страшно… Его женитьба на скандальной бейде и признание ее главной и

любимой женой эмира Хафрака совсем не за горами… Риск остаться на обочине жизни

отчетливо замаячил перед глазами женщины… Нельзя сидеть сложа руки, надо было срочно

что-то делать… действовать…

Женщина шла по темным коридорам дворца и молила Всевышнего, чтобы никто не

встретился на пути и не узнал ее. Ее личная служанка — единственный человек,

которому она могла довериться, — верой и правдой служила ей уже много лет, и потому,

когда Аль-Ануд выходила замуж и встал вопрос о переезде, та забрала ее с собой.

Служанка продолжала выполнять для своей госпожи некоторые важные поручения. Вот и

сегодня она познакомилась со стражником, чтобы беспрепятственно проникнуть в нужную

ей дверь.

Аль-Ануд стояла за одной из колонн и наблюдала, как служанка подошла к нему и, обняв

за шею, стала страстно целовать, а через несколько минут, крепко прижимаясь к нему,

что-то зашептала ему в ухо, отчего он замлел от удовольствия и, судя по его

плотоядной улыбке, был готов

на все. Стражник внимательно осмотрелся вокруг… прислушался... и, жадно зажимая

аппетитную ягодицу служанки в огромной ладони, шагнул за колонну и утащил ее за

собой.

Дождавшись, когда служанка, опустившись перед ним на колени и расстегнув ширинку,

уткнулась лицом в его пах, Аль-Ануд нервно передернула плечами, услышав его

приглушенный стон, и быстро подошла к искомой двери. Ключ оказался тут же в замке,

женщина бесшумно повернула его и тенью проскользнула внутрь.

* * *

Спать совсем не хотелось. Салех сидел за шахматной доской, как и каждый день с утра

до вечера с того самого дня, как их с Шакрой поймали и вернули назад. Теперь это

было единственное развлечение, которое у него осталось — запертого в собственных

покоях и сидящего под арестом. Хотя есть еще одно… он мог, как идиот, ходить по

полдня из угла в угол и думать о Шакре.

Как долго это будет продолжаться, он не знал, но знал точно, что долго он не

протянет — зачахнет от тоски и скуки. С того памятного дня он не видел Шакру и не

слышал о ней ничего, а чувство беспокойства и страх за девушку не покидали его ни на

секунду. Пойти наперекор повелителю, ослушаться его приказа жестоко каралось в его

стране, и не только в ней, но и на всем арабском Востоке… За это мужчин могли

обезглавить, устроив публичную казнь, а женщин ожидала участь пострашнее… Законы

Хафрака по отношению к женщинам были более чем лояльными, защищали их от жестокости

и насилия, но этот случай был особенным: он касался непосредственно эмира и его

сердечных струн, и к тому же получил слишком широкую огласку. Салех боялся, что

советники эмира сумеют уговорить его публично казнить Шакру, чтобы утешить его

уязвленное самолюбие и показать народу, что перед законом все равны…

Много раз он требовал сообщить правителю, что просит о встрече с ним. Салеху

хотелось объяснить брату, что Шакра тут ни при чем, что идея побега принадлежит ему

и ответственность за него целиком и полностью лежит на его совести… И если кто-то и

должен понести наказание, то только он один. Но то ли брат проигнорировал его

просьбу, то ли не захотел его видеть… а может быть, ему и не передали ее вовсе, но

он так и не дождался аудиенции.

Правда, была еще одна мысль, которая мучила его больше всего, не давая покоя ни

днем, ни ночью… мысль о том, что Шакра уже с ним… добровольно… сама… и теперь может

быть даже любит его… Жаркие картины их страстных ночей снова и снова отчетливо

вставали перед глазами... Шакра… его женщина… его любимая женщина была теперь в

руках другого мужчины… И, возможно, она уже поменяла свое мнение об эмире и получала

удовольствие от встреч с ним... Это сводило его с ума, срывало крышу, приводило в

бешенство… И он снова начинал колотить по двери, требуя, чтобы его выпустили… Как

всегда, это не приносило никакого результата… И, с трудом взяв себя в руки, он

заставлял себя сесть за шахматы и думать… думать… думать… только чтобы отвлечься от

мыслей о ней...

Щелкнул замок входной двери. Странно, кто это мог быть так поздно… Слуги посещали

его только три раза в день, приносили еду и воду, убирались в покоях… Он уже

поужинал… Но дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. Салех уставился на нее

как на привидение… никакая женщина не могла его посетить, он под арестом, ее просто

не пропустили бы... тем более так поздно. Сделав несколько шагов, она откинула

капюшон. Салех так и застыл, впившись в нее глазами.

— Здравствуй, Салех, — улыбнулась женщина и шагнула к нему. Фиолетовая шейла (араб.

шарф для головы) была изящно повязана вокруг головы, полностью скрывала волосы и

была в тон помаде на ее пухлых губах. На ухоженном красивом лице — небольшой слой

декоративной косметики, но достаточный, чтобы скрыть бледность на смуглом лице и

придать ей немного свежести.

— Аль-Ануд? — мужчина резко встал, не веря в происходящее и не скрывая своего

удивления.

— Да, это я… Не удивляйся… Мы так редко виделись с тобой, так ни разу и не

поговорили по-человечески.

За три года ему ни разу не довелось с ней нормально пообщаться… Только обмен

любезностями и дежурными приветствиями при редких встречах на званых ужинах или

благотворительных обедах.

— Что привело тебя ко мне?

— Ты не рад меня видеть? Даже присесть не предложишь? — Никогда раньше он не обращал