Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

Богдан словно тоже что-то почувствовал, потому что остановился. Вгляделся в мое лицо.

– Алина, что случилось?

Я покачала головой. Мне было дико, неимоверно стыдно, что это опять происходит. Что я только что позволяла ему все, и горела, и сгорала в этом безумии, разделенном на двоих. Сейчас же…

– Давай договоримся: не врать, – строго произнес он, не сводя глаз с моего лица. – Начиная с этого момента, ты никогда больше не будешь молчать о своих чувствах. Да?

Я помедлила, но все же сжала губы и кивнула.

– Хорошо. Тогда я спрошу снова: что не так, Алина?

Я глубоко вздохнула, а потом выпалила. На одном дыхании:

– Я ничего не чувствую! – И прижала ладони к горящим щекам.

Глава 14

Богдан

Только что сгорала и плавилась в его руках, а теперь ничего не чувствует? Она не лгала ни тогда, ни сейчас. Тогда – потому что тело лгать не может, он чувствовал ее отклик, чувствовал дрожь под пальцами. Вдыхал ее тихие откровенные грудные стоны, наполнявшие его, казалось, какой-то новой, незнакомой, невиданной доселе жизненной силой.

Сейчас – потому что этого отклика он больше не чувствовал. Алина застыла, замерла, словно превратилась в ледяную статую, хотя меньше всего лед сочетался в его представлении с этой немыслимой летней девушкой.

– Почему? – хрипло спросил он.

Возбуждение, набравшее силу, отступать явно не собиралось, и сейчас пах сводило болезненно-чувственным напряжением. Но продолжать помимо ее воли, когда она лежит под ним такая… безучастная – увольте.

– Не знаю, – тихо произнесла она. Плотно сжала губы и даже зажмурилась, словно хотела спрятаться.

– Ты боишься меня? – А вот в собственном голосе звучал лед. Жесткий, колючий, опасный.

Но Алина не испугалась. Наоборот – открыла или даже, вернее будет сказать, широко распахнула глаза:

– Нет! – воскликнула горячо. – Нет, только не вас!

Она опять не лгала, и Богдан сдавленно выдохнул сквозь зубы:

– Тогда почему?

Алина молчала. Кусала губы и молчала, лицо пылало, как закатное небо. Вот и что с ней с такой делать? Да она с ума его сведет просто! Уже свела! Оттолкнувшись от постели, Богдан резко сел. Собирался подняться, когда хрупкие пальцы коснулись запястья.

– Не уходите, – попросила она. – Пожалуйста.

Вот теперь уже впору было рычать. Многоголосьем всех тварей Бездны, чья сила ему перешла, вместе взятых. Она что, совершенно не понимает, что делает? Что одно это прикосновение пробуждает в нем звериную суть, справиться с которой с каждым мгновением становится все сложнее и сложнее?

Богдан и сам не понимал, как так. Как рядом с этой девушкой он проходит все крайности, от желания обладать ей, несмотря ни на что, ворваться в хрупкое податливое тело, невзирая на это ее «я ничего не чувствую», брать ее снова и снова, до сорванного голоса, до стонов, до криков. И в то же время желание, невыносимое, исступленное, сделать все нежно и бережно. Так, чтобы она никогда в жизни больше не вспоминала тот кошмар с Михаилом, чтобы поняла, каково это – когда оба получают немыслимое, невероятное наслаждение.

Он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь унять разгулявшуюся внутри бурю, хотя от ее прикосновения вело чуть ли не сильнее, чем от всех предыдущих ласк. От того, как он касался ее тела, хрупкого, нежного, желанного, и как она откликалась…

– Мне… мне понравилось, когда все было по-другому, – сдавленно пробормотала она, садясь рядом. – Мне так стыдно… Я не сказала еще тогда, на берегу. Но мне понравилось, когда… – Алина глубоко вдохнула, набирая в грудь побольше воздуха, словно собиралась нырнуть на глубину. Чтобы потом выпалить: – Когда было больно. Я никогда вас не боялась, я боялась себя. Боялась того, что чувствую рядом с вами, того, что я чувствую. Поэтому… поэтому я так долго молчала. И еще я считала, что тебя… вас подвела в прошлый раз. Когда вылезла из комнаты в сад. Поэтому сидела здесь безвылазно. Но я так больше не могу и не хочу.  Я знаю, что я ужасна, и что такая никогда вам не понравлюсь. Поэтому просто отпустите меня. Отпустите, потому что вашего отвращения я не выдержу.

– Еще одно слово об отвращении – и я тебя выпорю, – почти прорычал он. Глаза у Алины расширились, но Богдан не позволил ей и слова вставить. – Если отвращение проявляется так, как то, что чувствую я, то я готов его испытывать снова и снова. Каждый день.

Он взял ее за подбородок, не позволяя отвернуться и заставляя смотреть ему в глаза. Это было почти физически больно, потому что она считала, что подвела его, но подвел ее именно он. Не сумел защитить, не успел. Вот только если остановиться на этой мысли, лучше и правда сразу ее отпустить, а Богдан понимал, что не может. Уже не может. Она нужна ему, как воздух, которым он не мог надышаться. Этот прямой бесхитростный взгляд, глаза в глаза, окончательно перевернул все внутри. Сорвал последние замки контроля, и поцелуй, которым он впился в уже припухшие губы, отнюдь не был нежным. Он был каким угодно, только не нежным, зверь внутри дорвался до той, кого так отчаянно жаждал. До ее мягких, нежных, манящих губ. Впиваясь в них поцелуем-укусом, Богдан вдохнул ее всхлип, всей поверхностью ладоней впитывая дрожь изящного тела.

Алина в его руках была такой отчаянно хрупкой, такой желанной, что, опрокидывая ее на спину, он сам вряд ли понимал, что творил. Остановиться сейчас уже не мог, да и не хотел, тем более что девушка под ним откликалась так, как никто и никогда раньше. Так чувственно, так откровенно и так… невинно.

Дурея от ее легкого цветочного запаха, Богдан провел языком от ключицы к груди. К самой ее вершинке, и чуть не кончил от того, как она выгнулась, когда зубами сдавил ее сосок. Тут же повторяя розовый контур языком, втягивая, сжимая губами. Снова почти до боли.

Алина всхлипнула, вплетая тонкие пальцы в его волосы, вторая рука сжалась на его плече. В ее исполнении это была самая настоящая ласка, ласка, от которой пах свело чуть ли не сильнее чем от самых опытных прикосновений. Разомкнув губы, Богдан чуть подул на припухший сосок, а следом снова сдавил его пальцами. Накрывая второй губами, другой рукой скользнул по плоскому девичьему животу вниз, между сомкнутых пока бедер. Надавил, заставляя раскрыться, а после, едва ли не одним движением протолкнул внутрь сразу два пальца.

Она вскрикнула, обхватывая их так плотно, что