Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

у него потемнело перед глазами. При одной только мысли о том, каково это – входить в эту тесную влажную глубину, готовую его принять. Настолько готовую, что движения пальцев внутри ее тела хоть и были резкими, вряд ли могли причинить настоящую боль. Скорее, добавляли острых ощущений.

И ей, и ему, потому что этот безумный отклик сводил с ума. Заставляя раскрывать ее все сильнее, растягивать, срывая с ее губ бессвязные стоны. Богдан поднял голову – и Алина их облизала. Неосознанно. Припухшие, пылающие, а после закусила нижнюю, глядя на него плывущим, туманящимся взглядом, в котором, громче чем любые слова, звучало желание.

Ответное желание, которого он так долго ждал.

Которое ударило в грудь, разлилось по телу солнцем: бесконечным, палящим и знойным, жаждой, утолить которую могло только одно. И он не стал больше ждать, не выдержал, рывком освобождая ее от пальцев, выпивая глухой стон, одним движением толкнулся внутрь. Врываясь в нее на всю длину, языком в ее рот, глотая сдавленный крик наслаждения.

На миг замирая.

– Алина, – позвал хрипло, глядя на бешено колотящуюся жилку на тонкой белой шее. Она разомкнула веки, в ореоле волос, разметавшихся по подушке, напитанных утренним солнцем, Алина действительно казалась светом. Самой его сутью. Всем самым чистым и ярким, что только может быть в этом мире.

– Алина, – повторил ее имя, смакуя его на вкус. – Никогда больше не обращайся ко мне на «вы», когда мы одни.

Ее грудь тяжело вздымалась. Упругая, с припухшими после жестких ласк, потемневшими сосками. Она снова закусила губу, а после выдохнула:

– Как скажешь… Богдан.

Она произнесла его имя, глядя ему в глаза – откровенно, чуть дерзко, словно бросая вызов. И в следующий миг его просто не стало. Его, потому что они окончательно стали единым целым: перехватив ее руки над головой, вдавив тонкие запястья в подушки и покрывала, Богдан брал ее яростно, сильно и глубоко. Сходил с ума от тесного сжатия ее мышц на члене, от сдавленных криков, когда в такт движениям внутри чуть сильнее сдавливал пальцы на вершинке соска.

Он даже подумать не мог, что эта девочка умеет быть такой громкой, такой громкой и такой откровенной. Такой чувственной… такой отдающей.

Богдан потерялся в этом бешеном ритме, в ее стонах, в обладании ей, в этом отклике настолько, что обрушившийся оргазм буквально накрыл как морская волна. С головой, минутной слабостью, темнотой перед глазами и сумасшедшей, острой пульсацией в этой тесной, судорожно сжимающейся и дарящей еще и еще большее наслаждение глубине.

Когда он пришел в себя, то осторожно подался назад, освобождая ее, и Алина вздрогнула. На миг снова выгнулась от наслаждения, а после потянулась к нему. Так доверчиво, прильнула, касаясь его тела, кажется, всем своим телом, обтекая его, гибкая, как лиана. Богдан опустился на спину, увлекая ее за собой. Заворачивая в свободный кусочек простыни, гладя ее по тонкому плечу.

Она подняла на него глаза – огромные, с бесконечным, плещущимся в них зеленым морем, и он снова не удержался. Поцелуй, губы в губы, чтобы выпить ее новый вдох, чтобы чувствовать ее всей кожей. Всем телом.

Сейчас, сжимая ее в объятиях, Богдан совершенно не понимал, как жил до нее.

И как будет жить дальше, когда придет время ее отпустить.

Глава 15

Алина

До экзаменов оставалось всего-ничего. И мне бы думать о том, как их сдавать… а я постоянно думала про Богдана. Про наши ночи, наполненные страстью, от которой голова кружилась даже по утрам. Про его ласки, от которых внутри все сладко сжималось. Ласки на грани, где боль переходит в наслаждение. Где его власть – власть надо мной, привносит в это удовольствие особые пикантные нотки, ни с чем не сравнимые. Яркие. Жаркие.

Мне нравилось быть его. Я бы солгала себе, если бы сказала иначе. Даже мысли о том, что рано или поздно это закончится, сейчас отодвинулись на второй план. Я наслаждалась каждым мгновением рядом с ним. Наслаждалась, как никогда. И вечерами, когда уже совершенно ничего не стесняясь, можно было забраться к нему на колени во время ужина. Нашими разговорами. Прогулками. Прикосновениями… даже вполне невинными, от которых все равно бросало в дрожь.

По двору поползли слухи. Дескать Богдан Велимирский нашел себе постоянную игрушку, чтобы шокировать общество. На меня смотрели, как на нечто забавное и очень интригующее, с явным интересом – мужчины, с презрением и неприятием женщины. Для первых я была непонятна (что он в ней такого нашел, да еще и не только он, но и сам Верховный до этого). Многие были бы не прочь меня попробовать и, поскольку моя наивность умерла в тот самый день, когда дочери Михаила меня подставили, я прекрасно понимала, в каком смысле.

Для женщин я представляла угрозу. Угрозу их обществу, потому что любовница бестиара из народа – позор, что может быть хуже. Если девицу из богатой семьи с манерами еще можно было стерпеть, то меня – нет. Увы, выход своей ярости они дать не могли, равно как и мужчины – своему интересу. Богдан явно дал всем понять, что за любую нападку в мою сторону разговаривать будут с ним, а на людях, тем более при дворе, я никогда не появлялась одна.

Обычно меня сопровождал он, на улицу или в парк, навязывать свое общество и без того шокированному высшему свету я бы не согласилась, да и сам Богдан не горел желанием лишний раз провоцировать эти встречи, которые вряд ли принесли бы кому-то радость. Тем не менее по дворцу мне приходилось ходить, и Богдан сразу сказал, что скрывать и прятать меня не собирается. Поэтому ходили мы коридорами не для слуг, а через центральные галереи и по главным лестницам.

Будучи новостью номер один во всех сплетнях двора.

Скажи мне кто-то раньше, что я на такое соглашусь, добровольно, ни за что бы не поверила. Сейчас же мне было просто все равно. Я и сама не смогла бы отказаться от наших прогулок по городу, по самому центру столицы. Когда мы шли по вымощенной крупными отполированными камнями площади или по закованной в гранит набережной. Где, тщетно пытаясь освободиться из гранитных оков, пенилась и билась о них река, так не похожая на вольную, лесную. Когда мы спускались по ступенькам к самой воде, жадно пожирающей летний закат, а Богдан смотрел на меня, улыбался, и в лучики собиравшихся у его глаз морщин втекало теплое закатное солнце.