Мой ласковый зверь - Юлия Мош

этого делать. Он не должен. Его мир не должен разрушиться из-за меня. Его стая, его долг, его сила. Он живёт ради них. Я собрала последние, ничтожные, микроскопические остатки сил. Откуда-то из глубин моей души, которая, казалось, уже начала покидать тело, вырвался маленький, но крепкий импульс. Для него. Ради него. Не ради себя.

Мои веки дрогнули. Медленно, с огромным, чудовищным усилием, я открыла глаза. Мир был размытым, словно акварельное пятно, но я узнала его. Надо мной склонился Глеб. Весь в своей крови, его кожа была мертвенно-бледной, его лицо осунувшимся, покрытым копотью и слезами. Его глаза, обычно серые и спокойные, сейчас горели диким, безумным, отчаянным огнём. Он выглядел как раненый зверь, загнанный в угол, на грани гибели, но в то же время такой живой, такой настоящий. Он сжимал мою руку своей огромной ладонью так, что я чувствовала это даже сквозь туман боли, сквозь онемение.

Гл... Глеб… — прохрипела я, мой голос был едва слышным, словно шепот ветра, чуть не унесённый бесконечностью. Лиза! — Его тело содрогнулось. Он прижался лбом к моей ладони, его слезы, горячие и солёные, капали на мою кожу, обжигая. — Ты вернулась... ты вернулась ко мне... Моя девочка... Моя Лиза...- He… смей…. умирать…. - с трудом выговорила я, каждое слово было битвой, каждое требовало нечеловеческих усилий, но я должна была это сказать. — Обещай... Обещай, что не умрешь... — Обещаю. — Он целовал мою руку, моё лицо. мои волосы, его губы дрожали, но слова были тверды, словно выкованы из стали. — Обещаю, девочка моя. Обещаю. Только ты тоже обещай. Обещай, что будешь бороться. Что вернешься ко мне.

Полностью. Не покинешь. Никогда.

— Обед… Темнота снова накрыла меня. Но в этот раз она была не холодной и звенящей. Нет. Она была теплой. обволакивающей, мягкой, словно пуховое одеяло. Ведь я знала — он ждет. Он верит. И я должна, просто обязана вернуться. К нему.

Глава 29

Глеб

Операция длилась шесть, невыносимых, чертовых часов. Шесть часов, и каждый из них растянулся в целую вечность, в адскую агонию. Я сидел под дверью операционной. Золотые часы, которые мне подарил отец в день совершеннолетия, застыли на моём запястье, стрелки словно перестали идти. Мой мозг, обычно такой расчетливый, холодный, способный принимать мгновенные, жесткие решения, превратился в кипящий котел паники, отчаяния и безумия. Я сходил с ума. Каждое жужжание аппаратов внутри операционной, каждый шаг пробегающего мимо медперсонала, казалось, разрывал меня на части. Каждая секунда казалась пыткой. Кирилл пытался увести меня. Пытался обработать мои раны, которые кровоточили, запеклись, снова кровоточили, оставляя грязный след на белом кафеле. Я послал его. Павел, когда вышел на мгновение, чтобы передохнуть и сменить окровавленные перчатки, требовал, чтобы я немедленно лёг, угрожал, что прикажет привязать меня к кровати. Тоже послал Оба не понимали. Не могли понять, что мой покой, моя жизнь, моя душа сейчас висели на волоске, там, за этой проклятой, непроницаемой дверью. Моя жизнь находилась внутри, и я не мог двинуться. Игорь молча сидел рядом, его лицо было бледным, но он сохранял невозмутимость. Это было его профессиональное качество — скрывать свои эмоции, но сейчас даже он казался надломленным. Он не говорил, не утешал. Просто сидел. А потом протянул мне бутылку виски. Я выпил залпом, половину бутылки. Горло обожгло так, что я чуть не задохнулся, но этот физический огонь был ничем по сравнению с тем пожаром, что бушевал внутри. Виски, обычно способный притупить любую боль, был бессилен против этого ужаса, этого всепоглощающего страха за её жизнь.

Босс, Викторию поймали. — Голос Кирилла, сухой и деловой, прозвучал, словно удар гонга, пронзая пелену моего отчаяния. Он подошел к нам, его взгляд был прямым, но в нём была и тревога, и ожидание. — Пыталась смыться, но мы перехватили на трассе, на выезде из города. Её доставили. Всё как ты приказывал. Где она? — я медленно поднялся, рана снова кровоточила, тело ныло, каждая мышца пульсировала адской болью. Но я не обращал на это внимания. В глазах горел один лишь огонь. Жгучая жажда справедливости. Не просто мести.

Справедливости. За Лизу. За каждую её слезинку. За её боль. — В подвале. В нашей тюрьме. Ждёт тебя. — Кирилл посмотрел на меня, его взгляд был полон беспокойства. — Глеб, ты уверен? В твоём состоянии... Тебе самому нужен покой. Ты еле держишься. — В моём состоянии мне позарез нужно поговорить с этой сукой. — процедил я сквозь зубы, и мои слова были полны яда, который я сдерживал в себе, словно змея. — Она ответит. Ответит за каждую каплю крови Лизы. За каждую её слезинку. За каждый миг её страха. За каждую секунду моего ожидания здесь. Спокойно, хладнокровно, методично. Я пошел к лестнице, ведущей в подвал клиники. Да, у нас была своя тюрьма. Для таких случаев. Для тех, кто осмеливается пересечь черту. Для тех, кто по незнанию или по злому умыслу решает, что ему всё позволено. Игорь и Кирилл шли следом, молча. Их присутствие было ощутимо, словно тень, но они не мешали моему пути. Мои шаги были тяжёлыми, каждый давался с трудом, но я шёл.

Виктория сидела в камере, её запястья были пристегнуты наручниками к ржавой трубе. Её дорогая шуба была запачкана, волосы растрепаны, но её глаза... её глаза всё ещё горели безумным вызовом. Увидев меня, она усмехнулась.

Злобно. Ехидно. И в этом усмешке читалось не только безумие, но и какое-то болезненное торжество. — Ну что, пришел, мой храбрый Альфа? — спросила она, её голос был хриплым от криков, но в нём всё ещё звенела насмешка, попытка задеть. — Как твоя мышка? Сдохла уже? Или еще барахтается? Не справилась с реальностью? Я молча открыл дверь камеры. Скрипнул металл. Вошёл внутрь. Кирилл хотел было последовать за мной, но я остановил его жестом. Мой взгляд, я знал, был таким, что это было равносильно приказу неподлежащему обсуждению.

— Один на один. — сказал я, мой голос был низким, спокойным, но в нем чувствовалась сталь, холодная и острая. Закройте дверь. И дайте нам... поговорить.

Глеб... - начал было Кирилл, его голос был полон беспокойства, он чувствовал предчувствие чего-то страшного. Я сказал закрыть! — рявкнул я, не оборачиваясь, и этот рык был полон такой силы, такой угрозы, что Кирилл содрогнулся, но повиновался. Он знал, что значит мой гнев.

Дверь закрылась. Лязг замка эхом прокатился по бетонному коридору, отрезая нас от мира. Мы остались вдвоем. В тишине, нарушаемой только моим тяжёлым, прерывистым дыханием и её ехидным,