Ведьма пустоши - Джессика Кури

настаивая, что подобная магия не должна быть возможна. Но я все же пробивалась вперед, раздвигая их, точно густые лианы, и с трудом проскальзывая между ними. Наконец я оказалась по ту сторону – в месте, которое показалось мне совсем иным миром, иной реальностью. И то, что я увидела, на мгновение лишило меня дара речи.

Глава 11

Лахлан описывал это место как обратную сторону мира, вывернутую наизнанку реальность. Место, где ткань бытия предстает в своем первозданном, необработанном виде.

Справа, слева, повсюду вокруг – везде я видела лишь нити. Тысячи, миллионы нитей, сплетающихся в бесчисленных направлениях и пульсирующих, будто живые. Это напомнило мне изнанку самого гобелена, и я почувствовала себя ползущим по нему муравьем. Мои ноги ступали по сплетенной поверхности, которая слегка поддавалась, будто я шла по влажной земле. Нити вокруг струились подобно рекам, уходя в бесконечность, и между ними не было такого просвета, который не был бы заполнен еще множеством других нитей. В них виделись и все цвета спектра, и те цвета, которых я отроду не видела. Некоторые нити светились изнутри, словно были наполнены магией.

Лахлан не готовил меня к такому.

Там, где нити терлись о мою кожу, они не напоминали ни шерсть, ни шелк. Это было похоже на то, как, мне кажется, жалит медуза: резко, пронзительно, с искрящейся болью. Вздрогнув, я отстранилась и вспомнила недвусмысленное предупреждение Лахлана не хвататься за них.

«Эта сила не дана ни смертному, ни бессмертному,– говорил он мне.– Были те, кто пытался завладеть ею. Ценой всегда была смерть».

В уши нахлынул гул бесчисленных нитей – рокот стремительной, могучей реки, в котором мне чудился и отзвук тысячи голосов, сливающихся воедино на оживленной лондонской улице. Этот шум мог поглотить меня с головой, стоило лишь ослабить бдительность; я уже чувствовала, как множество нитяных потоков тянет меня, угрожая унести прочь.

Лахлан велел мне изо всех сил держаться за путеводную нить, иначе я навеки затеряюсь в изнанке реальности, и не открывать глаз, пока не дойду до конца. Но, сколь бы пугающим ни было это место, не смотреть на него я не могла. Меня обуревало то же неодолимое желание, что заставляет вглядываться в самое сердце грозы, даже когда молнии раскалывают небо. Я не смела отпустить путеводную нить, но могла водить взглядом по бесконечной ткани мироздания, по ее непостижимой вязи, простиравшейся во все стороны. И, преодолевая себя, делала вперед шаг за шагом.

Мой разум словно сжимался, готовый треснуть под грузом невозможности этого места и этой магии. В глазах вспыхивали искры, и я зашагала быстрее, уставившись на нить в руках, которая вела меня сквозь этот хаос.

Всего восемь шагов спустя я почувствовала, как прорываюсь сквозь второй гобелен. Он возник прямо передо мной, материализовавшись из бесконечного, вечно движущегося полотна. Лахлан объяснял, что у каждого портала есть якорь – зеркальная копия, формирующая точку выхода. Словно две двери, разнесенные в разные концы света. Задыхаясь, с пульсирующей болью в висках и диким головокружением, я вскрикнула, бросилась сквозь второе полотнище и рухнула на сырую землю в развалинах замка, прямо в гущу собравшихся фейри.

Отдышавшись, я обернулась. Прямо за мной висел близнец того гобелена, что остался в моей комнате, – целый и невредимый, будто я только что не пролезала сквозь него. Он был натянут на деревянную раму, как шкура у дубильщика, а из самого его центра свисала все та же путеводная нить. Вокруг поднимались каменные стены руин замка; сырой воздух пустошей пробирал до костей.

Я сделала шаг назад, все еще не оправившись от перехода, и начала искать Лахлана. Фейри, мимо которых я проходила, бросали на меня взгляды и перешептывались на своем шелестящем языке. Не обращая на них внимания, я поплотнее закуталась в шаль и, сжимая в пальцах письмо Фионы, пошла вперед сквозь руины. В щелях и проломах старых стен свистел ветер.

Если Лахлан и удивился, увидев меня на два дня раньше срока, то не показал этого. Он стоял перед руинами, выглядя более диким и более похожим на фейри, чем когда-либо прежде. Серебряная брошь стягивала кружево у его горла. Волосы были распущены, и светлые пряди, тонкие, как шелковые нити, рассыпались по плечам. Несмотря на холод, он был без плаща, лишь в старинном камзоле королевского синего цвета, расшитом серебряными нитями, в облегающих бриджах и высоких черных сапогах. Он походил на щеголеватого лорда из ушедшего века, и на любом другом этот наряд выглядел бы нелепо. Но на его фоне именно я казалась случайной гостьей из другой эпохи, слишком уж просто и неуместно одетой.

Лахлан раскинул руки.

– Роуз Прайор, ты что, соскучилась?..

– Что с ней случилось? – перебила я, резко останавливаясь и сжимая кулаки.

Я все еще дрожала от странного перехода; когда я закрывала глаза, перед ними вставал тот огромный пульсирующий лес из нитей, шепчущих и извивающихся, словно змеи.

Лахлан нахмурился.

– С кем?

– С той женщиной,– проговорила я, сунув ему под нос письмо.– Со старой прядильщицей. Фионой.

Он медленно моргнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Та старушка? Да она, наверное, уже истлела.

– Что с ней стало? Что ты сделал?

Он прижал руку к сердцу и сделал вид, что оскорбился до глубины души.

– Я? Я? Сорок лет назад Фиона была такой же, как ты. Такой же маленькой и умной смертной. Но она не справилась со своей задачей, и я ничем не мог ей помочь.

– Какую сделку вы заключили?

Лахлан пожал плечами, прищурившись, словно с трудом припоминал.

– Один смертный, который был ей дорог, тяжело заболел. Я его исцелил. Она знала условия и согласилась на них, точно так же, как и ты.

– Что она оставила в залог?

Он вздохнул.

– Прошло так много времени…

– Скажи!

– Ее время, – наконец ответил он. – Точнее, ее ощущение времени. По крайней мере, я так это истолковал, что, кстати, было великодушно с моей стороны. «Клянусь всем временем, что у меня осталось», – вот ее точные слова. Сама понимаешь, какие иные толкования напрашивались. Но она с самого начала проявила поразительную неосмотрительность. Тот юноша, которого она любила, – тот, кого я для нее исцелил, – увлекся другой всего через месяц после ухода Фионы. Что еще раз доказывает полнейшее отсутствие у нее прозорливости – надо же было привязаться к такому ветреному пустозвону.

Значит, Лахлан, к которому в ужасе и отчаянии взывала юная Фиона, исцелил Филиппа. А затем в уплату долга он отправил ее с тем же самым