Служанка для генерала или Кошка по ночам - Стефания

Он видел её. По-настоящему, своими глазами, без повязки, без темноты. Его взгляд — ясный, живой, полный изумления — скользил по её лицу, словно он не мог наглядеться, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

— Я боялся, что никогда не увижу тебя, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но в нём была такая нежность, что у Екатерины перехватило дыхание. — Я представлял тебя сотни раз. Но ты... ты красивее, чем я мог вообразить.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле, и вместо этого она просто улыбнулась, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Он протянул руку и стёр их большим пальцем, и его прикосновение было таким тёплым, таким родным, что она забыла о боли в плече, о холоде, о страхе.

— Я тоже боялась, — наконец выдохнула она. — Боялась, что ты не выживешь.

— Я выжил, — ответил он. — Потому что ты была рядом.

Они стояли так долго, пока рядом не раздался кашель старого монаха. Он подошёл к ним, опираясь на посох, и в глазах его светилась усталая, но тёплая мудрость.

— Простите, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал мягко, почти с улыбкой. — Но есть одно дело, которое требует вашего внимания.

Он повернулся и указал на угол двора, где двое стражников держали человека, которого Екатерина сначала не узнала. Он был без рясы, в простой, грязной одежде, с обритой головой, и лицо его было бледным и осунувшимся. Но когда он поднял голову, она узнала его.

Лжемонах.

Он выглядел иначе, чем тогда, когда впервые появился в доме. Его глаза, раньше такие пронзительные и уверенные, теперь были мутными, почти пустыми, и в них не было ни прежней силы, ни прежней злобы. Только усталость и что-то похожее на обречённость.

— Мы нашли его в западном крыле, — сказал старый монах, и голос его был ровным, без торжества. — Он пытался скрыться, когда понял, что битва проиграна. Он думал, что сможет уйти незамеченным. Но печать на твоей руке указала мне путь. Она чувствует зло, Катя. Она всегда будет чувствовать его.

Екатерина посмотрела на своё запястье. Печать всё ещё тускло мерцала, но свет её был слабым, почти угасшим. Она не знала, как она могла указать путь, но она верила старому монаху.

— Что вы сделали с ним? — спросила она.

— Я лишил его сил, — ответил монах просто. — Это была не его магия. Он крал её у других, у тех, кто был слабее. У мёртвых. У проклятых. Я отнял у него то, что он украл. Теперь он — просто человек. Слабый, беспомощный, никчёмный.

Лжемонах попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип. Он опустил голову, и Екатерина увидела, как его плечи дрожат — не от страха, а от потери. Потери силы, которая была его жизнью.

— Он больше не опасен? — спросил Линь Шэн, и в голосе его звучала твёрдая, спокойная уверенность.

— Нет, — ответил монах. — Он не сможет колдовать. Он не сможет причинить вред. Он будет жить, но он будет помнить, что он потерял. Это будет его наказанием.

Линь Шэн кивнул и сделал знак стражникам. Они увели лжемонаха прочь, и Екатерина смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Всё, что он сделал, всё, что он разрушил — теперь было в прошлом.

Монах повернулся к ней и положил руку ей на плечо.

— Ты сделала больше, чем могла, — сказал он. — Ты не только спасла Линь Шэна. Ты спасла этот дом. Ты спасла этих людей. Теперь ты можешь быть спокойна.

Она кивнула, чувствуя, как его слова успокаивают её.

— Что будет с вами? — спросила она. — Вы останетесь?

— Нет, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Моя миссия здесь закончена. Я должен идти дальше. Там, где я нужен.

Он повернулся и медленно пошёл к воротам, опираясь на посох. Екатерина смотрела ему вслед, чувствуя благодарность, смешанную с грустью.

— Спасибо, — сказала она тихо, хотя он уже был далеко.

Он не обернулся, но она знала — он услышал.

Она повернулась к Линь Шэну, и он взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Они стояли на крыльце, глядя на двор, который постепенно оживал — воины убирали тела, слуги выносили воду и лекарства, кто-то уже начинал чинить сломанные ворота. Солнце поднялось выше, заливая всё вокруг тёплым, золотистым светом, и в этом свете даже руины казались красивыми.

— Я должен сказать тебе что-то важное, — начал Линь Шэн, и голос его был серьёзным, почти торжественным. — Всё, что было, всё, что произошло — это не случайность. Ты пришла в мой дом, чтобы спасти меня. Ты вернула мне жизнь, веру, надежду. И сейчас, когда я вижу тебя, я понимаю, что не хочу терять тебя.

Она смотрела на него, и сердце её билось быстрее.

— Я тоже не хочу терять тебя, — ответила она.

— Тогда останься, — сказал он, и в голосе его была такая искренность, что у неё перехватило дыхание. — Останься в этом доме. Не как служанка, не как гостья, не как та, кто чинит вещи. Останься как моя жена. Как хозяйка этого дома. Как часть моей жизни.

Она замерла, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он, улыбаясь. — Я люблю тебя, Катя. Я люблю тебя с того момента, как ты впервые появилась в этом доме. Ты пришла как служанка, но ты стала моим светом. И я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

Она рассмеялась — сквозь слёзы, радостно, легко.

— Ты предлагаешь мне выйти замуж за человека, который даже не знает, что такое метро?

— Я выучу, — ответил он с улыбкой. — Если ты научишь меня.

Он опустился на одно колено, и Екатерина почувствовала, как мир вокруг неё останавливается.

— Катя, — сказал он, глядя на неё снизу вверх, — ты согласна стать моей женой?

Она смотрела на него — на его ясные глаза, на его улыбку, на его руки, которые держали её ладони, — и чувствовала, как внутри неё разливается тёплый, ровный свет.

— Да, — ответила она. —