Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

Он кивнул, глаза его — синие, глубокие — смотрели на неё с непривычной мягкостью.

— Это было благодаря тебе, Анфиса.

Она помолчала, потом спросила — почти шёпотом, боясь ответа:

— Мы... ещё встретимся?

Гласивор улыбнулся — медленно, тепло, уголки губ приподнялись едва заметно.

— Конечно.

Это простое слово прозвучало как обещание.

Она радостно выдохнула — улыбка расплылась по лицу, глаза заблестели. Она сделала шаг назад, к крыльцу, потом ещё один, не отводя от него взгляда. Наконец повернулась и быстро пошла к двери — лёгкой, почти бегущей походкой, будто боялась, что если замедлится, то чудо исчезнет. Дверь скрипнула, свет из домика на миг осветил её силуэт, и она скрылась внутри. Зимний дух стоял неподвижно, пока не услышал, как засов лязгнул, пока не увидел, как лампа в окне мигнула — значит, она вошла, дома, в безопасности.

Тогда он развернулся и шагнул обратно в ночь.

Вихрь снега и света снова закружил его — мягко, беззвучно — и в следующее мгновение он уже стоял в главном зале своего ледяного дворца. Стены из прозрачного льда отражали звёздный свет, сталактиты с потолка искрились, как замёрзшие слёзы, а в воздухе медленно падал лёгкий снег — вечный, тихий, родной. Дворец встретил его привычным потрескиванием льда, но сегодня тишина казалась тяжелее.

Гласивор подошёл к огромному окну-арке, положил ладонь на холодное стекло и посмотрел в сторону деревни — далёкой, крошечной, едва различимой в ночи. Там горели редкие огоньки — один из них был её. Он долго стоял так, не двигаясь, глядя на этот слабый, тёплый свет в темноте.

Мысли текли медленно, как лёд в глубине реки.

«Я хотел бы быть с этой девушкой.

Хотел бы оберегать её — всегда, каждую ночь, каждый морозный день. Защищать от холода, от боли, от одиночества. Творить для неё чудеса — не только снежные вихри и ледяные дворцы, но простые, тёплые: огонь в печи, когда ей холодно, цветы под окном весной, тихие вечера, когда она улыбается.

Она могла бы жить в тёплом доме рядом со мной — не в этом ледяном дворце, а в чём-то своём, уютном, где пахнет хлебом и травами. Никто не смог бы причинить ей вреда — ни зверь, ни человек, ни время. Никто не смог бы стереть улыбку с её лица. Я бы следил за ней, как за самым ценным сокровищем...»

Он закрыл глаза, чувствуя, как в груди — там, где должно быть сердце — что-то сжимается.

«Стоп... О чём это ты, Гласивор?»

Он тяжело вздохнул — звук эхом отозвался в пустом зале, лёд на стенах тихо треснул.

«Она — смертная девушка. Хрупкая, как подснежник под снегом. Её жизнь — короткая вспышка, мой век — вечность. Я не могу дать ей человеческую жизнь. Не могу дать ей жизнь среди людей — свадьбу в деревне, детей, старость у печи с внуками на коленях. Если она останется со мной... она будет вынуждена быть вдали от своего народа, от тепла очага, от простых радостей. Её жизнь превратится в мою — холодную, одинокую, бесконечную. А это... это не жизнь для нее».

Он снова посмотрел в сторону деревни.

«Ей нужно быть с таким, как Сергей. С обычным человеком. С тем, кто будет рубить дрова, печь хлеб, держать её за руку у огня, стареть вместе. С тем, кто даст ей детей, тепло, обычное счастье. Не вечность. Не холод. Не меня».

Гласивор опустил голову, белые волосы упали на лицо, скрывая глаза.

«Но почему тогда так больно думать об этом?»

Он стоял у окна долго — час, может два. Смотрел на далёкий огонёк в её окне, на тёплый свет среди ночи. И внутри него — в сердце, которое никогда так раньше не билось, — росло новое, незнакомое чувство: тоска по тому, чего он не мог иметь, не мог дать ей.

Лёд в зале потрескивал тише, как будто дворец тоже грустил вместе с ним. Апрельская ночь продолжалась, а Гласивор всё стоял, глядя в сторону деревни, где спала девушка, что изменила его вечность.

Глава 46

Анфиса лежала в своей узкой постели, укрытая тяжёлым овчинным одеялом, которое пахло дымом печи и старым деревом. Лампа давно погасла, комната погрузилась в темноту, освещённую только слабым лунным светом, что пробивался сквозь занавеску. За окном тихо поскрипывал снег, ветер шептал в ветвях, но внутри неё бушевала совсем другая буря — тихая, тёплая, счастливая.

Она не могла уснуть. Глаза открыты, смотрят в тёмный потолок, а в голове снова и снова прокручивается этот день — великолепный, как сказка, которую она боялась забыть хоть на миг.

Она вспоминала, как проснулась с лёгким трепетом, как одевалась, выбирая самое тёплое, как ждала у крыльца, чувствуя, как сердце стучит в горле. А потом — он. Гласивор. Его силуэт среди деревьев, белые волосы, мантия из инея, глаза, в которых целая вечность. Как он легко подхватил её на руки, как мир закружился в снежном вихре, и вдруг — дворец, сияющий, холодный и прекрасный. Как она ходила по ледяным залам, трогала статуи, ловила снежинки, смеялась, кружилась, чувствуя себя ребёнком в чуде. Как он смотрел на неё — не отводя взгляда, с улыбкой, которой она раньше не видела. Как устроил представление: снежные олени скакали по залу, ледяные цветы распускались на глазах, животные приносили дары. И чай у костра — простой, травяной, но самый вкусный в жизни.

Это был великолепный день. Она была так счастлива — по-настоящему, глубоко, до дрожи в пальцах.

И теперь, лёжа в темноте, Анфиса отчётливо понимала: он ей нравится.

Не просто нравится. Это было сильнее. Говорить с ним — как дышать после долгого затишья. Находиться рядом — как стоять у тёплого очага в самый лютый мороз. Она никогда не чувствовала ничего подобного ни к одному парню в деревне. Ни к Сергею, который был добр и надёжен. Ни к другим, кто иногда провожал её взглядом. Всё это было... обычным. А с Гласивором — иначе. Как будто внутри неё открылась дверь, которую она и не знала, что закрыта.

«Может, это и есть настоящие чувства? — думала она, прижимая ладонь к груди, где сердце билось быстро и ровно. — То самое, о чём шептались девчонки у колодца, о чём пели в песнях. То, от чего мир становится ярче, а ночь — теплее».

На душе было