Пробуждение - А. Л. Вудс

— Ты в порядке, — проворчал я. Заявление было банальным, три слова, которые были моим проклятием.

Я заставил себя встать прямо и поплестись в ванную, отводя взгляд от зеркала над раковиной. Мне не нужно было видеть себя, чтобы знать, кто посмотрит на меня в ответ. Я чувствовал это. Впалые впадины на моих скулах, копна отросших, почти черных волос, которые выглядели как у хохолка, борода, от которой я отказался. Отдернув занавеску в душе, я повернул ручку душа, и струя хлынула наружу.

Раздевшись, я быстро поработал куском мыла. Я ненавидел находиться здесь почти так же сильно, как в своей постели. Как получилось, что я повсюду ощущал ее присутствие? Почему, несмотря на то, что прошло почти два месяца, я все еще ожидал найти ее в своем доме? Я просто хотел закрыть глаза и не видеть ее татуировку на тыльной стороне моих век. Было достаточно плохо, что она навсегда запечатлелась в моем сердце, но нужно ли мне, чтобы она окрашивала каждую мою мысль?

Любовь была полна боли. Два слова из четырех букв, которые, казалось, так красиво сливались друг с другом, что меня затошнило.

Ополоснувшись, я выключил подачу воды. Я стоял там, пока пар не испарился и капли воды, выступившие на моей коже, не высохли. Иногда выходить из душа было почти так же тяжело, как вставать с постели. Удалиться из каждого места, где она когда-то существовала, было равносильно тому, чтобы ежедневно получать по яйцам.

Я был чертовски жалок. Тосковал по женщине, которая, как я верил, никогда не любила меня в ответ. Она впервые сказала мне, что любит меня, в этом самом душе, и когда она это сказала, я поверил ей. Эти три слова сами собой проникли в желудочки, из которых состоит мое сердце. Я так сильно хотел услышать их, что никогда не задумывался об условиях и ограничениях ее любви.

Моя любовь не сопровождалась никакими условиями. Она была безусловной и безграничной. С другой стороны, ее письмо оставило меня погребенным под горой мелкого шрифта, для прочтения которого требовалось увеличительное стекло.

И, может быть, именно из-за этого меня в конце концов трахнули. Я твердо намеревался когда-нибудь признаться ей в том, что я натворил. Когда мы были старыми, когда она все еще казалась мне такой же красивой, с обветренной и обвисшей кожей. Мы сидели вдвоем на веранде, завернувшись в огромное одеяло, и я рассказывал ей о том времени, когда инстинктивно понял, что нужен ей, и ответил на звонок, потому что не хотел, чтобы она оставалась одна.

Она могла бы цыкнуть на меня, но это не привело бы к тому, что одеяло скопилось бы у ее ног и мне пришлось бы смотреть, как она уходит.

Смотреть, как кто-то уходит с твоим сердцем на буксире, было адом, не похожим ни на какой другой. Казалось, что сама смерть была бы легче, потому что ты мог бы оплакивать потерю чьего-то физического, земного присутствия. Но разбитое сердце было безжалостным и несимпатичным к законам времени. Было невозможно оплакивать кого-то, кто все еще существовал где-то в мире, далеко от тебя.

Я не хотел отдирать прокладку для душа с такой грубой силой. Мой гнев имел неприятную тенденцию вырываться наружу в самые неподходящие моменты. Так что для меня не должно было стать сюрпризом, что, как и для Ракель, перекладина, на которой держалась душевая лейка, пронзительно крикнула мне «Пошел ты!», упав на пол с оглушительным стуком, от которого у меня все завибрировало.

Это была просто занавеска для душа.

Вкладыш для душа, которого никогда не должно было существовать, потому что было глупо, что подрядчик не потрудился потратить время на создание спа-оазиса в своем собственном доме, как он это делал в своих проектах для других. Он всегда вкладывал время и заботу во все и каждого.

Но никогда в себя.

Прокладку для душа пришлось убрать. Нет, на самом деле, всю эту ванную нужно было убрать. Я вышел из ванны, сухой, как жаркий летний день, и направился в свою спальню. Я оделся и включил телефон, чтобы быстро отправить текстовое сообщение Дуги.

Сегодня не приду.

Его ответ последовал незамедлительно.

Ты в порядке?

Это было до тошноты. Автопилот заставил меня ответить моим любимым высказыванием.

Я в порядке.

И со мной было все в порядке. Или было бы так. Как только я выпотрошил бы ванную.

Соль от пота покрыла каждую впадинку и щель моего тела. Бусинки прилипли к линии роста волос, длинные пряди прилипли ко лбу. Подняв руки, я наслаждался пульсом, который бился в моих мышцах, когда тяжелый конец кувалды со свистом рассек воздух и ударился об угол столешницы. Керамическая шрапнель срикошетила от жестокости столкновения, разлетевшись по комнате.

Разрушать вещи приятно, когда достигаешь дна. У меня не было времени думать ни о чем, кроме повторяющихся движений моего замаха.

У меня едва хватило времени рассмотреть, что из коридора на меня уставились три пары глаз разных оттенков коричневого.

Я не остановился. Не ради них.

Мои сестры не заслуживали моего безраздельного внимания. Я все еще не разговаривал с ними с ночи пожара. Я заставил Дуги позвонить Марии, чтобы поделиться моей теорией о преступнике, стоящем за домом в Херитедж Парк. Она встретила нас у меня дома, и я пронесся прямо мимо нее в гараж, вручил ей коробку с рукописью Ракель и отпечатками ног на простынях, прежде чем ворваться обратно в дом, запереть дверь и рухнуть в постель.

Я игнорировал непрекращающиеся удары в дверь ее и Дуги.

Несколько часов спустя детектив Ромаро позвонил мне, чтобы сообщить, что они произвели несколько арестов. Я просмотрел остальные выпуски шестичасовых новостей, но счел нужным прийти на слушание по предъявлению обвинения.

Они предъявили 29-летнему Тобиасу Артуру Пику из Южного Бостона обвинение по одному пункту в поджоге второй степени. Предъявление обвинения состоялось два дня спустя. Я ни за что не упустил бы этого.

Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы остаться на месте, когда он подал жалобу.

Никаких возражений. Он признал, что у прокурора — здоровяка, которого, по словам Дуги, Мария называла — Акулой, — было достаточно улик, чтобы доказать, что он на самом деле это сделал, но он собирался растянуть это так, чтобы это соответствовало его характеру.

29-летнему Доминику Джеймсу Картеру Эспинозе из