Пробуждение - А. Л. Вудс

Челтенхэма также было предъявлено обвинение в соучастии постфактум; он тоже признал себя невиновным. В отличие от Кэша, который пришел в брюках цвета хаки и рубашке для гольфа оливкового цвета, которые были слишком велики для его фигуры, Дом надел черный костюм, галстук и парадную рубашку, которые облегали его худощавую фигуру. Его волосы были зачесаны назад в фирменном стиле помпадур, ни одна прядь не выбивалась из прически. Ониксовые глаза встретились с моими, когда он бросил непослушный взгляд на галерею позади себя. Что показалось мне странным, так это вялость на его лице.

По сравнению с Кэшем, который делал все, что в его силах, чтобы побороть страх, который, как я видел, горел подобно огню, который он разжег в своих глазах, Дом выглядел беспечным, как будто все это было пустой тратой времени.

Эта непоколебимая позиция ни на йоту не поколебалась, когда ему отказали в освобождении под залог. Звук защелкивающихся наручников и мягкое шарканье его шагов вызвали сдавленный вскрик с одного ряда галереи, прямо за тем местом, где сначала стояли Дом и его назначенный судом адвокат. Следуя за звуком, я без труда узнала Мэна Бана — Терри. Рядом с ним сидела невысокая девушка с каштановыми волосами, которой на вид было не больше восемнадцати, положив голову ему на плечо. Я смотрел на нее до тех пор, пока она не повернулась на своем сиденье, ее глаза цвета торфяного мха светились чем-то жестоким и безумным, когда она посмотрела на меня в ответ. А потом без предупреждения она подняла левую руку и послала меня.

Я чуть не выдавил улыбку. Чуть.

От моего внимания не ускользнул блеск камня на ее безымянном пальце.

Ман Бан взглянул на нее, а затем проследил за направлением ее взгляда. Если апатия была формой искусства, то Терри овладел ею в совершенстве. Он толкнул ее плечом, привлекая ее внимание, даже не произнеся ни слова. Он коротко кивнул в мою сторону в знак согласия. Девушка что-то пробормотала ему, ее херувимское личико сморщилось, но он не удостоил ее ответом.

Через несколько рядов позади меня мои сестры и Дуги тоже наблюдали за происходящим. Мы не разговаривали, несмотря на попытки Дуги наладить беседу за пределами здания из красного кирпича в стиле греческого возрождения, которое занимало здание окружного суда Тонтона на Корт-стрит после окончания слушания. Он пытался призвать меня остановиться, пока он и мои сестры стояли под деревянным белым портиком здания, борясь с зимним холодом.

Засунув руки в карманы, я продолжал идти. Я не хотел разговаривать; я не был готов.

Теперь, похоже, они не оставили мне выбора в этом вопросе, поскольку находились внутри моего дома.

— Я вижу, вы не гнушаетесь взломом, — проворчал я, отбрасывая ногой неподходящий кусок расколотой столешницы в угол ванной, от этого скрипящего звука по моему телу пробежал холодок. Меня даже не волновало, как им удалось проникнуть внутрь.

— Он говорит, — нараспев произнесла Ливи.

Забавно, кто-то другой когда-то сказал то же самое и обо мне.

— Мы думаем, это продолжается достаточно долго, — заявила Мария. — Трина сказала, что ты пропустил две недели работы...

— Да, Трина много чего говорит, не так ли? — выпалил я в ответ, поворачиваясь лицом к своим сестрам.

Мария выглядела так, словно пришла из офиса; на ней был один из тех дорогих приталенных строгих костюмов, за которые я всегда над ней подтрунивал. Штормовая серость что-то изменила в ее чертах, заставив ее темные глаза округлиться, а еще более темная копна гладких шелковистых волос выделялась на фоне золотистой кожи и накрахмаленной белой блузки.

— Я сказала, что сожалею, — голос Трины дрогнул.

Она обхватила руками огромную толстовку, которая была на ней. Она явно переутомилась, пытаясь одеться на работу так, словно шла по подиуму. Приятно знать.

— Сколько еще раз я должна это повторять?

Пока они не смогут исправить все, что произошло.

— Ваши извинения ничего для меня не меняют, — сказал я, поворачиваясь к ним спиной. — Убирайтесь.

— Тогда почему ты не на месте? — настаивала Трина.

Через несколько недель после того, как копы сняли желтую ленту, а страховая компания завершила собственное расследование, работы на месте возобновились. Мы расчистили территорию от мусора и остатков пожара, и я работал в тандеме с архитектурной фирмой при городском комитете по наследию, чтобы убедиться, что новое строение органично вписывается в другие постройки по соседству.

— Это из-за меня? Ты хочешь, чтобы я уволилась?

Хотел ли я, чтобы она уволилась? Нет, но я хотел другого.

И из-за этого я в последнее время не появлялся там. Это было нехарактерно для меня, но мое сердце больше не лежало к этому, и было слишком тяжело увековечивать эту концепцию, что все было хорошо, когда я не мог сама справиться с этим в своей личной жизни. Что-то в наблюдении за тем, как весь твой мир буквально сгорает за считанные часы, заставило тебя переоценить то, как ты жил. Внезапно то, что я делал все так, как делал всегда, перестало казаться мне таким важным.

Во всяком случае, это было похоже на увековечение еще одной лжи. Я просто не знал, как донести это до людей, которые полагались на меня в том, что я найду ответы, поступлю правильно, буду держать все в узде. Мне было нелегко находиться в своем доме, потому что я повсюду видел Ракель, но находиться рядом со строительной площадкой было так же трудно, как дышать. Я не знал, где я хотел быть, или даже кем я хотел быть.

Но дело было не в этом.

Признать это перед четырьмя людьми, которые так долго на меня рассчитывали, было для меня подвигом, слишком большим, чтобы я мог его преодолеть. Итак, я вернулся к своим корням и отступил.

— Как ты можешь видеть, — выдохнул я, обводя рукой от кувалды ванную, — я занят. Увольняйся, не увольняйся, ты можешь делать все, что захочешь.

Я снова взял рукоятку молотка в руку, занес его над головой и, качнувшись вперед, ударил им о прилавок.

Боковым зрением я заметил, как мои сестры дружно вздрогнули.

— Шон, — решительно сказала Мария, протискиваясь мимо Ливи и Трины, как будто она владела своей ролью заводилы в этом чертовом беспорядке. — Положи молоток.

— Отвали, — прорычал я, чертовски желая уложить их всех силой своего взгляда. — Все. Вы. Просто. Нахуй. Отвалите.

— Шон, я буквально умоляю тебя простить меня, — плакала Трина. — Я действительно не знала. Я не хотела ей говорить. Это просто вырвалось само собой.

Она. Никто больше не осмеливался произносить ее имя. Я