Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Он развернулся и сел на мою кровать — небрежно, как к себе домой. Запустил пальцы в волосы, сжал их у корней, как будто хотел вырвать. Глубоко вздохнул — раз, второй, третий. И я увидела, как его плечи обмякли — впервые с тех пор, как мы встретились. Броня дала трещину. Он больше не был ледяным смотрящим, хозяином жизни и смерти. Он был просто мужчиной, уставшим, напуганным, потерянным.

Я стояла, не зная, что делать. Злость ушла так же внезапно, как пришла, и теперь я чувствовала только пустоту — и странное, необъяснимое облегчение. Как будто мы оба спрыгнули с обрыва, но упали не на камни, а в воду. Страшно, мокро, но живы.

— Сядь, — сказал он, не глядя на меня.

— Здесь только одна кровать, — ответила я.

— Сядь на пол. Не стой над душой.

Я села. На пол, скрестив ноги, прислонившись спиной к стене. Осколки кружки хрустели подо мной, но я не обратила внимания. Влад сидел на кровати, свесив руки между колен, и смотрел в пол. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня — но не из мрамора, а из песчаника, который крошится от прикосновения.

— Я не хотел тебя пугать, — сказал он наконец. — Кружка — это лишнее. Я вспыльчивый, когда речь идёт о моей безопасности.

— Я заметила, — ответила я. — Но ты можешь не бояться. Я не расскажу полиции. Потому что полиция, скорее всего, у него в кармане.

Он усмехнулся — криво, невесело. В этой усмешке была ирония и горечь.

— Ты заметила слишком много, Алиса.

Он впервые назвал меня по имени. Не Мелиса — Алиса. Это прозвучало странно, почти интимно, как прикосновение к тому, что он долго прятал.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Если ты не врёшь про Клима… у меня есть время до того, как он нанесёт удар. Может быть, неделя. Может быть, месяц. Но если ты врёшь… если это ловушка…

— Я не вру, — перебила я. — Зачем мне врать? Я хочу домой. Я хочу к маме, к своей кровати, к своему старому Фрицу. Я хочу, чтобы это всё кончилось, и я могла жить нормальной жизнью. Если я помогу тебе с Климом — ты меня отпустишь?

Он поднял на меня глаза. В них не было насмешки. Они были серьёзными, почти печальными.

— Ты хочешь помочь мне? — спросил он тихо. — После того, как я держал тебя взаперти, угрожал, заставлял мыть полы и чистить серебро?

— Я хочу помочь себе, — ответила я честно. — Если Клим сдаст тебя в ФСБ, меня тоже заберут как свидетельницу. Потому что я жила в твоём доме, работала на тебя, слышала ваши разговоры. Меня посадят или — что ещё хуже — убьют, чтобы не болтала. У меня нет выбора. Ты для меня меньшее зло.

— Лестно, — сказал он.

— Это правда. Ты — то зло, которое я знаю. Клим — то, которого я не знаю. А неизвестность всегда страшнее.

Он замолчал. Долго. Я слышала его дыхание — ровное, глубокое, как у человека, который заставляет себя успокоиться. Слышала, как за окном шумит ветер и где-то вдалеке лает собака. Ночь накрывала дом, и в этой ночи, в этой маленькой комнате, залитой лунным светом и тенями, мы были только вдвоём. Без масок, без ролей. Просто два человека, которые оказались заперты в одной клетке.

— Расскажи мне, — попросила я. — Расскажи правду. О себе, о Климе, о том, почему ты стал таким. Я имею право знать, если меня собираются убить.

— Тебя не собираются убивать, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не позволю, — ответил он просто. И в этой простоте было больше силы, чем в любых угрозах.

Он снял с себя водолазку — спокойно, без вызова, без той демонстративности, с которой раздевался тогда в столовой. Просто стянул через голову и бросил на кровать. Остался в чёрной футболке, и я снова увидела татуировки, обвивающие его шею и предплечья. Звёзды. Восьмиконечные, стилизованные, но узнаваемые.

— Отец, — начал он, и его голос стал тихим, почти незнакомым, — был смотрящим. За этим же портом. В девяностые, когда всё только начиналось, он построил сеть. Контейнеры, таможня, деньги, люди. В городе его уважали и боялись. Я рос обычным пацаном — ходил в школу, играл в футбол, дрался во дворе. Мать умерла, когда мне было пятнадцать. Рак. Она угасала долго, почти год, и я видел, как она тает. Отец не отходил от неё ни на шаг. Я думал, что он сломается. Но он не сломался. Он взял себя в руки и сказал: «Теперь мы с тобой вдвоём, Влад. Держись».

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

— Он хотел, чтобы я учился, не лез в его дела. Отправил меня в Англию на год, к тётке. Я не хотел ехать, но он настоял. Сказал: «Получи образование, посмотри мир. А я тут управлюсь». Я уехал. Через три месяца его убили.

Я не перебивала. Он говорил, и его голос становился всё тише, всё глубже, как будто он вытаскивал слова из самого дна, из того места, которое никогда не показывал никому.

— Я вернулся в день, когда это случилось. Тётя позвонила, сказала: «Приезжай, с отцом беда». Я не знал, что значит «беда». Думал, может, инфаркт, может, авария. Пришёл домой, а на кухне — два мужика в масках. Один держал отца на коленях — он был живой, раненый, кровь из плеча. Второй… второй выстрелил. Прямо в затылок. Я всё видел через щель в двери, потому что замер на пороге. Не мог пошевелиться. Не мог закричать. Стоял и смотрел, как тело падает на линолеум, как кровь заливает пол, как эти двое перешагивают через него и уходят через чёрный ход.

Он замолчал. В комнате было так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце — бух-бух-бух, как барабан.

— Я не плакал, — сказал он. — Я поклялся, что найду их. Сначала я думал обратиться в полицию, но их же и наняли — людей, которые убили отца. Я понял, что закон для таких, как мы, не работает. Только сила. Через два года я нашёл их. Они уже были не опасны — старые, больные, один в инвалидном кресле. Я мог бы простить. Но не простил. Я сделал так, что они больше никогда никому не навредят.

— Ты их убил? — спросила я шёпотом.

— Не я, — ответил он. — Мои люди. Но это одно и то же. Я