В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

К счастью, тело действовало, даже когда разум медлил. Потому Ивар отбился от второй твари, и, наконец, обернулся, чтобы увидеть, кто спас его. И потерял дар речи.

— Шевелись, Волк! — рыкнул ярл Хальстейн, орудуя огромной секирой. — В лагере два десятка этих тварей против пяти десятков наших. И я не уверен, что это преимущество.

Ивар кивнул. Его вполне устраивало такое признание союза. Перед угрозой немёртвых войны живых отходили на второй план. Хальстейн подхватил обоих чудовищ, и то, что зарубил Ивар, и своё, и метким броском зашвырнул в кострище. Он предупредил:

— В костры бросили яд. Это белена.

— Я знаю, Волк. Анника помогла. Какое-то время я продержусь, отгоняя яд, — ответил Хальстейн, и тут же бросился в гущу боя, отбивать своего воина у очередного чудовища.

Анника успела помочь отцу. Значит она была жива… но что с ней сейчас, и где она?! Ивар искал рыжие волосы в толпе, и не находил их, снова и снова врубаясь в очередное чудовище. Он не чувствовал холода, хотя мороз никуда не делся. Не чувствовал и усталости, хотя не мог вспомнить, как долго длится этот бой живого с мёртвым.

Раздавались крики, лязг серебра о металл доспехов разносился на многие шаги вокруг, мимо свистели стрелы, источника которых за тяжёлым дымом было не видно, и то и дело воины Хальстейна вставали в один ряд с врагом. Казалось, для всех чудовищ не хватит кострищ, и они сожрут и Ивара, и родичей Анники. Ивар не позволил себе страха, он рявкнул:

— Собирайтесь в центр! Там проще держать строй!

И сам последовал собственному совету, прорубаясь сквозь черные доспехи, и лица, что ещё недавно были человеческими, а теперь больше не могли смотреть на мир, лишившись глаз, зато обзаведясь тройным рядом зубов. Черная, ядовитая магия искажала людей, превращая их в монстров, когда клыки ильмеровой нежити впивались в очередное плечо, запястье, или даже лицо.

Сквозь дурман белены пробивался запах крови и пепла, и Ивар рубил. Очередная нежить едва не бросилась ему в лицо, но высокий хускарл Хальстейна отбросил её. Другая попыталась повалить на землю, но в этот раз не замешкался он сам, и нанёс сразу несколько быстрых ударов мечом, рассекая врага, растерявшего свои черные доспехи.

В собранный строй, где всех трясло от усталости, попыталось броситься сразу несколько тварей, пять или может быть даже десяток. Но воины Хальстейна были хорошо тренированы: они отбились все вместе, как единый организм отвечая на удары нежити, и врезаясь прямиком в уязвимые места. Они больше не позволили ни одной твари утащить ещё кого-то, и превратить его в себе подобных.

Наконец, рёв стих. Ивар не мог поверить в удачу, и тяжело дышал, замерев в кругу кочевников, что были ему врагами совсем недавно. Никто не смотрел на него как на пленного, и не пытался выяснить, откуда он знал, что в седельных сумках Анники.

Только вот её он по-прежнему не находил. И вместо вкуса победы, ощущал горечь и соль, опасаясь самого худшего, и не зная, как задать вопрос.

Глава 20

Анника Хальстейндоттир

Тьма была осязаемой. Она была мной, и была вокруг меня, и я не могла пробиться сквозь её тяжёлую пелену, хотя мне очень хотелось. Бесконечный сон, больше похожий на бесславную смерть, неугодную Холле.

Первым, что я смогла почувствовать во тьме, была боль. Она вгрызалась в голову, ломила и перемалывала каждую кость, и казалась частью моего существа. Так больно не было даже тогда, когда Ивар нашёл меня в снегу.

Но с болью возвращалась и память. Возвращалась способность чувствовать собственное тело, а значит, боль была признаком жизни, а не смерти. И стоило мне понять это, как я почувствовала собственные веки, и смогла попытаться их поднять.

В нос ударил сладковатый запах дыма, перемешанный с вонью палёной плоти. Где-то одновременно далеко и близко, я слышала лязг оружия и рычание нежити. Я попробовала поднять голову, хотя открыть глаза так и не вышло. Я снова чувствовала себя слепой, но на самом деле просто не могла смотреть, не хватало сил.

— Очнулась, глядите-ка, — послышался скрипучий голос Матушки Тиллы. — Сколько раз я говорила, если силу сеять, как неумный мужик своё семя, можно уйти под руку Холле раньше времени? Сколько, Анника?!

— Так нужно было… — едва слышно пробормотала я, но Тилла, как всегда, услышала.

— Всегда можно придумать повод, почему так нужно, — недовольно проскрипела она. — В том и мудрость ведьмы, ведать, когда нужно остановиться. Ты отцу полную силу вернула, зачерпнув от собственной жизни. А должна была только разум вернуть!

— Нас бы сожрали…

— Полюбовник твой справился бы, его бы послушали. Его и так слушают, — проворчала Тилла. Ей всё было известно раньше, чем кому угодно другому. — Я давно говорю, наведённая это вражда, дурная. Только кто ж старухе, выжившей из ума, верит? Зато как выхаживать тебя, так Матушка Тилла, защити, только ты беду отведёшь от детей и Анники.

— Матери в бой?.. — я снова не договорила. Открыть глаза тоже не получалось.

— А то как же. Будут разве женщины воинов сидеть в стороне, когда их терзает нежить?! Кто подавал оружие, кто стрелял из луков? Мы бы и сами вышли с секирами, да мечами, только кто-то должен был рассказать, если полягут здесь все добрые воины. И болтов с серебром было много, а мечей не хватило. Никто ведь не думал, что придётся с нежитью сражаться. Боялись, но верить не хотели. Многие из особо неверующих больше уже и не встанут, — в последней фразе я слышала горечь. — Лежи, Анника, и не пытайся глаз открыть. Ты зачерпнула от жизненной силы, за это всегда наградой — боль и слабость.

Я хотела что-то ответить, но снова провалилась в смерть-сон, где не было сновидений.

Следующий раз я очнулась от запаха похлёбки у собственного носа. Боль по-прежнему грызла тело, но уже не так остервенело. Я больше не чувствовала себя мертвечиной, которую терзают голодные вороны. Наконец-то получилось открыть глаза, и я увидела небольшой костерок, в котором не было того яда — им не пахло, и дым не был тяжёлым. Рядом сидела сгорбленная старуха, которой на вид был век, не меньше. Матушка Тилла. Она была такой и в дни моего детства, и будет, должно быть, когда дети моих детей народят своих.

— Больно небось? — проворчала она, пихая ложку к моему рту. — Ешь давай. А боль тебе — чтобы глупостей не творила больше.