В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

class="p1">Что толку бояться? Страх лишь поможет предателю. Ивар глубоко вдохнул, и всем своим существом потянулся к тем, кого просил ждать, крепко сжимая амулет в виде серебряной волчьей лапы. Сначала ничего не происходило. Слишком долго, сердце Ивара даже начали сжимать липкие когти ужаса. Но затем он ощутил ответ.

Слабый, лишь эмоции его Волков: радость, недоверие, отголосок страха. Затем он услышал смутные голоса, точно они вдали переговаривались у костра. И, наконец, он смог передать заговорить с ними:

— Ильмер обвёл нас вокруг пальца, стравив с Хальстейном, пока он поднимал мёртвых и захватывал власть, — произнёс Ивар, зная, что Волки слышат его, хоть и не могут ответить. — Ровно также он обманул и Хальстейна. У нас общий враг ныне, и враг этот противен Холле. Я жду тех из вас, кто сумел выжить, в ставке ярла Хальстейна. Жду срочно — каждый час промедления помогает Ильмеру, ведь его воинство не знает ни голода, ни усталости.

Как и всегда, он не услышал никакого осмысленного ответа. Только готовность Волков прийти по зову своего короля. Это слово всё ещё горчило на языке, всё ещё отдавало пеплом и сталью, но Ивар не имел права отказываться от собственного королевства. И времени горевать у него тоже не было. Упокоит Ильмера — тогда придёт время слёз. А нынче — время мести. Не ядовитой, но очищающей.

Ивар чувствовал, что среди живых не все, кого он оставлял. Но и погибло не так много Волков, как он боялся. За ними придут и другие — те, кто не давал клятвы на крови, и не связывал себя с амулетом. Должны прийти. Он чувствовал: Волки приближаются, они выступили сразу. Часа три или четыре им до него, если не придётся прятаться.

Большего связь через амулет не давала, но у многих не было и этого. Род Волка щедрые дары получил от Холле, и Ивар не считал себя вправе жаловаться на них. Но всё же кое-что Ивар себе позволил. Замер, всматриваясь в высокие сугробы, что окружали лагерь Хальстейна. Ныне они были утоптаны, хранили следы крови и копоти с сапогов воинов. Много где снег и вовсе растаял от кострищ и человеческих тел, обнажая мёрзлую землю.

Мертвецы не тревожат снега. Когда его касается мёртвая рука, он не тает. Так почему же на это не обратил внимания Хальстейн, когда принимал «советника»? Давно ли его беленой обкуривают?..

Что-то вертелось на самом краешке разума. Мысль, которую Ивар никак не мог ухватить и осознать. Нет, не дело это. Если что важное — само придёт, когда время ему будет. Он отвернулся от того, что осталось от сугробов, ещё немного постоял, глядя, как люди Хальстейна споро жгут мёртвых, разводя новые костры, чтобы старые не походили на братскую могилу, как принято у южан.

Потом решительно двинулся в центр лагеря. Шатра там больше не было — обрушился, когда они с Анникой заставили проявиться лик ильмерова чудовища. Зато ярл обнаружился. Мрачный и злой, в окружении полудюжины мужчин. Голос его звучал, точно раскаты грома, и больше всего он смахивал на яростное воплощение Орна, только что без молотов. Отец Анники предпочитал им добрую секиру.

— Я был не в себе, и в том моя вина. Но белена?! Как вы пропустили, что в костры наши яд брошен?!

— Отец, не гневайся… — начал было молодой мужчина чуть ниже ярла. Борода у него была не рыжей, скорее русой, но черты лица не позволяли ошибиться. Трюггве. Предатель.

— Молчать, щенок! — рявкнул Хальстейн. — Это ты привёл в лагерь мертвеца. Ты лил мёд мне в уши, уговаривал к нему прислушаться. Тебе мы обязаны смертью двух десятков крепких мужчин, которых не забрала бы Холле иначе. Их души завоевали себе место в её воинстве, и покрыли себя славой, да только этих смертей вообще не должно было быть! Ты хоть понимаешь, что это значит — связаться с заклинателем мёртвых?! Я только для одного тебя из ямы достал: чтобы всё племя признало, что ты никчемушник, лжец и смертепоклонник!

— Я не знал, что это нежить! — отчаянно взвизгнул Трюггве, и Ивар наконец отметил, что руки у него крепко связаны за спиной. Да, он больше не равный здесь. Пленник. И то неплохо.

Ивар ступил в круг, и посмотрел Трюггве в глаза. Спокойно, как приговорённому. И спросил:

— О том, что если бросить Аннику раненную в снег, она там умрёт, ты тоже не знал? И в Морозную Долину привёз тоже совершенно случайно?

Ивар не помнил раньше, чтоб его голос звучал настолько ядовито. Но и не жалел ни о чём: он говорит правду, а правда бывает и острой, что та добрая секира.

— Она лжёт! — ожидаемо взвизгнул Трюггве.

Воины Хальстейна молчали, переводя взгляды с одного на другого. Молчал и сам ярл, лишь удостоив Ивара коротким кивком. Мол, говори, ты вправе, хоть и вмешался не по обычаю.

— Я этими вот руками, — Ивар поднял вверх ладони, — Промывал её раны. Нашёл её почти бездыханную, засыпанную снегом. Замёрзшую и обескровленную. Окажись она чуть дальше от тропы — я прошёл бы мимо, и её уже не было бы на свете. Встала бы драугром, и меня бы тоже загрызла. Она ослепла сначала, знаешь, Трюггве? Чары в её жилах смогли ей жизнь сохранить, только забрав глаза.

Говорил Ивар с предателем, а бледнел и серел от его слов ярл. Ивар не осуждал его. Одно дело догадываться, какое дерьмо твой родной сын, другое — точно знать. Есть от чего сравняться цветом с грязным снегом.

Трюггве сплюнул себе под ноги, и вдруг его прорвало. Видно, понял, что не выжить ему уже, и что терять нечего.

— Правы древнелюбцы, правы! Нечего девкам делать у власти! Жила бы ведьма за мужем, как должно, и не лезла не в своё дело, ничего бы я ей не сделал! Это я старший сын, это я должен был стать новым ярлом. Я должен был стать хёвдингом во главе отцовского войска, а не какая-то дочь распутной девки! Жаль, её яд меня сбил. Хотел же оттащить подальше от дороги… надо было там и удушить, и всё бы получилось!

Ярл Хальстейн был бледнее снега, лицо его исказила гримаса отвращения. Таны, что собрались вокруг него, выглядели не лучше. Некоторые из них даже отпрянули, потеряв дар речи. Наконец, Хальстейн вымолвил своё слово, разрушая стеклянную тишину, заглушающую тяжёлое дыхание предателя:

— Повесить. Как только Анника вернётся.

На сына он при этом не смотрел, а Ивар видел, как мелко дрожат руки ярла.