В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

только на меня. Его взгляд обжигал ядом, но я отвечала на него своим, и Трюггве вздрагивал. Он дрожал, когда его отвели к широкому пню недалеко от лагеря, и заставили встать перед ним на колени. Дрожал, когда его голова коснулась холодного влажного дерева. И даже когда широкий меч Сверра опустился на его шею: дважды, потому что хускарл не привык рубить головы безоружным.

А голова Трюггве уже не выражала ничего, кроме испуга и удивления, застывших на лице навсегда.

— Соберите кострище. И снимите Рольфа с проклятого дерева. Вместе они зло творили — вместе и сгорят, — приказал отец, и, тяжело ступая по снегу, вернулся к шатрам.

— Нет времени скорбеть, мы скоро выходим навстречу к Ильмеру, — заметила я. — Постарайтесь управиться побыстрее.

Костёр сложили быстро — сухостой, промасленная ветошь, береста, всё горело споро, не чета сырым дровам. Рольфа сняли с сосны, стараясь не повредить ни себе, ни телу. Мороз прихватил его крепко, сковал суставы, и когда несли, он так и лежал корягой — руки раскинуты, пальцы скрючены, лицо синее, с выпученными глазами и почерневшим языком. Петля въелась в шею глубоко, но её не трогали. Пусть горит вместе с ним, символ предательства.

Трюггве положили рядом. Голову уложили на груди, там же сложили его руки, точно он был воином и верным сыном. Но меча с ним не оставили, как раз потому, что не был.

Отец не вышел смотреть. Я этому даже радовалась. Не хватало, чтобы он в костёр бросился за сыновьями, не в силах пережить того, кем они стали. Сверр командовал сам. Когда всё было готово, он поднял руку, и двое воинов поднесли факелы.

— Пусть Холле примет вас так, как вы того заслуживаете, — глухо сказал Сверр. — Пусто вам будет в её чертогах. Ни мёда, ни славы, ни памяти.

Факелы упали в хворост. Берёста занялась сразу, затрещав. Огонь побежал по веткам, облизывая ветошь. Пламя занялось быстро. Сперва дым пошёл чёрный, густой, с копотью — то сало горело, что натекло с повешенного. Пахло так, что у меня горло свело, но никто не отошёл. Все смотрели, все до единого.

Рольф занялся первым. Тонкая рубаха вспыхнула мигом, и кожа под ней пошла пузырями, что быстро начали лопаться. Он лежал, не шевелясь, но, когда огонь добрался до жира, тело вдруг дёрнулось — его всего свело, рука приподнялась, будто указывая в небо, и пальцы заскребли по воздуху. Кто-то из молодых охнул, попятился, но опытные воины не дрогнули ни на миг. Я слышала, как Сверр прошептал:

— Лежи, пёс, не ворочайся. Не встать тебе больше.

Трюггве горел иначе. Обезглавленное тело лежало смирно, только пальцы на руках понемногу скрючивались, обнимая собственную голову. Когда огонь разгорелся в полную силу, пламя взметнулось выше человеческого роста, и раздался жуткий вой. Огонь брал свою последнюю дань, корёжа то, что когда-то было моим братом.

Я смотрела и чувствовала, как искры дара потрескивают, предупреждая об опасность. Ильмер знает, что Рольф и Трюггве больше ему не помощники. В дыму мне на миг почудилось лицо — чужое, бледное, одновременно похожее и не похожее на Ивара. Оно глядело на меня сквозь пламя и улыбалось, будто говоря:

— Я ещё приду за тобой, Северная Ведьма.

Я молча стиснула зубы. Это я за тобой приду, Ильмер Алый. Когда огонь догорел, от братьев осталась лишь груда пепла, углей да переломанных костей. Череп Рольфа лопнул от жара, развалился на куски, но хускарлы не дали осколкам разлететься.

— Собирайте, — велел Сверр. — Развейте так, чтобы и следа не осталось. Ярлу не надо на это смотреть.

Воины взялись за лопаты. Пепел смешали с золой, ссыпали в мешки и унесли за пределы лагеря, туда, где всё ещё бушевали метели. Я последовала за ними, хотя не задумалась, к чему мне так поступать. Видела, как серая пыль взметнулась в воздух, закружилась, понеслась прочь. Больше ей не встать даже пародией на человека. Никто не проронил ни слова. Даже птицы молчали.

Я вернулась в лагерь, когда всё уже кончилось. Отец сидел у шатра, глядя в одну точку. Я села рядом, прижалась к его плечу, и мы долго молчали. Слёзы не коснулись его глаз. Только рука его, тяжёлая, как камень, легла мне на голову и погладила по волосам, точно в далёком детстве.

— Ты верно поступила. Анника, — наконец сказал он. — Им больше не быть воинами в рядах Ильмеровой нежити.

— Дело не в том, отец. Просто так было правильно.

— Да. Было правильно, — эхом откликнулся ярл.

Больше отец не произнёс ни слова, пока не пришли Волки, чтобы присоединиться к походу на Ильмера. Возможно, к последнему походу в нашей смертной жизни.

Глава 23

Ивар Каэрхен

Ивар не вмешивался в похороны предателей. Помочь он ничем уже не мог, а горе каждый переживает в одиночестве. Но он всерьёз принял желание ярла поставить его во главе объединённого войска.

Потому бродил среди воинов Анники, и спрашивал. Кто чем славен, что умеет. Конечно, куда лучше в бою сработаться, чем полагаться на слова, но у них такой возможности не было. Воины дядюшки никогда не спят, а значит на счету каждый час, если не каждый миг. И прижать Ильмера лучше, пока не стемнело.

Ночь — время некромантов. Всегда была, и всегда будет, как бы Холле ни оберегала свой народ. Ивар отмечал, что может дружина Хальстейна. Некоторых — узнавал в лицо, и тогда указывал им на ошибки. Если помнил.

Но когда по его зову пришли Волки, он остановился на полуслове, и замер, чувствуя, как натянулась нить, прокинутая Холле от верховного короля, коим он стал со смертью отца, и его воинами. Ниточек было множество. Каждая присяга, каждый, кто верил ему и готов был пойти с ним на битву.

Сейчас, когда они откликнулись, Ивар чувствовал: не меньше трети или погибло, или ушло под власть Ильмера. Он надеялся, что предателей среди них не было, но вполне допускал, что Ильмер мог найти такую угрозу, которая испугает даже самого верного Волка. Легко смеяться в лицо опасности, когда под угрозой ты сам. Почти невозможно — когда погибнуть могут родители или дети.

Волки двигались группками по пять-шесть человек, и ступали осторожно, то и дело оглядываясь. В их положении ожидать ловушку было разумно, так что Ивар громко произнёс:

— Волки, ваш вожак жив! Не сбросить Ильмеру короны с головы настоящего короля!

Впрочем, их это убедило не до конца. На некоторых хмурых лицах появились слабые, неуверенные