В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

— В том суть человека, Ивар. Быть двойственным и опасным для себе подобных. Но разве так не со всем, что нас окружает? Взять хоть белену. Нежить Ильмера сыпанула побольше в кострища, чтобы помутить разум и дать своему хозяину захватить контроль над отцом и его танами. Но когда боль невыносима, а лечение нужно — нет средства лучше, чем она, чтобы боль приглушить. Всё есть яд, и всё есть лекарство, Ивар. Для вещей — зависит от меры, для людей — от выбора. Твой дядя и мои братья свой выбор сделали.

— Это меня и тревожит. Поганый выбор тех, кто с нами одной крови, — вздохнул Ивар. — Но возможно, что ты и права. Раз уж человек волен выбирать, то он волен и сделать поганый выбор. А потом за него ответить, перед богами и перед людьми.

— За любой выбор так или иначе придётся ответить, даже за самый верный, — заметила я. — Пойду я к отцу. Не знаешь, где он нынче?

— Перед своими воинами. Он считает, что ты должна… — Ивар замялся, но всё-таки договорил: — Что Трюггве должен посмотреть тебе в глаза, прежде чем его повесят.

— Голову ему с плеч рубить нужно, — покачала головой я. — Он предатель и подлец, но он кровь от крови отца и ярла. И Рольфа снять нужно и сжечь, как положено. Спасибо, что сказал.

— Ты точно благороднее и добрее, чем твои братцы, — усмехнулся Ивар. — Быть может, что и зря.

— Я воюю с мёртвыми, только если они держат в руках сталь, и пытаются меня ею зарубить. А молчаливый мертвец не ответит. Так к чему? Никогда это не учило новых предателей уму-разуму, а больше и смысла нет.

На том я разговор и закончила, отойдя от Ивара ближе к племени. Отца нашла легко: воины выстроились, кто был не сильно ранен или не ранен вовсе, в несколько линий, а он стоял перед ними. Все скорбно молчали, поминая то, чего у Трюггве, видать, отродясь не водилось: воинскую честь и доблесть. Лицо отца выражало всю ту горечь, которая витала в воздухе, как пепел сгоревшего возлюбленного.

Когда я подошла к ярлу, положив руку ему на плечо, никто не нарушил молчания, хотя все взгляды обратились на меня. В глазах дружины читалось:

— Жива. Всё-таки жива!

Но я и не собиралась умирать. Рано мне к Холле, ещё под светлым небом не все закончены дела. Трюггве же держали двое, и на шее его уже была петля. Но я не хотела такой казни. Потому произнесла:

— Отец! Это меня Трюггве едва не сгубил. С меня началось его предательство. Сочтёшь ли ты, что я вправе решать его судьбу?

Вчера-позавчера дописывала "Пекарню", поэтому не успела написать продолжение сюда. Как обычно в таких случаях, несу вам проду побольше. Приятного чтения!

Тишина, что встретила меня сначала, была оглушающей. Раньше я редко спорила с решениями отца открыто, и уж тем более не выходила никогда к воинам. Но нынче решение было слишком важным. Нельзя нам опускаться до того, чтобы вешать своих. Даже если речь идёт о предателе.

Отец тоже молчал некоторое время, переводя взгляд с меня на Трюггве. Брат трясся и молчал. Он был бледен, одет слишком легко — в одну тонкую рубаху, да холщовые штаны, и держать спину прямо ему не удавалось. Жил крысой, крысой и умрёт. Мелкая дрожь его била то ли от холода, то ли от страха, но вот смотреть на меня он избегал. Наконец, ярл молвил своё слово:

— Если есть тебе, что сказать о предателе — говори.

Сердце сжималось от того, каким отец выглядел в этот миг. Ушла из его глаз яркость, он словно многовековое дерево гнулся под тяжестью своей боли, но не ломался. Таким и должен быть ярл, когда пришла беда. Но больше всего на свете мне хотелось, чтобы она никогда не приходила.

К несчастью, это уже невозможно. Трюггве сделал свой выбор. А я делаю свой:

— Брат мой, — обратилась я к нему, и воины дружно вздрогнули. — Ты отказался от того, чтобы я была тебе сестрою. Отказался от заветов наших предков, и от покровительства духов. Ты отринул заветы Холле и принял решение, что навеки превратит тебя в неприкаянного призрака после смерти. Едва не сгубив сначала меня, а потом и отца, ты наказал себя так, как никогда не смог бы наказать никто из нас. Потому не вижу я нужды в верёвке. Тебе надобно отрубить голову доброй секирой, сжечь тело, а пепел развеять. Быть может, когда-то твоя неупокоенная душа найдёт искупление. Быть может, наступит время, когда ты поймёшь, чего лишил себя, когда погнался за властью, которую тебе никогда и не собирались давать твои мнимые союзники. Быть может, что и сотни лет не заставят тебя понять. Это не мой выбор будет, а твой. А я свой сделала.

— Мне не нужна твоя жалость, Ведьма! — вскинулся Трюггве, и глаза его полыхнули ненавистью. Мог бы он позвать Ильмера немедленно, непременно бы это сделал, чтобы уничтожить меня и всех прочих. Но он проиграл, и знал об этом, потому мог лишь смотреть.

— Разве же я тебя жалею? Просто в отличие от тебя, бывший брат мой, мне дорога моя душа, — улыбнулась я спокойно.

Боль от предательства будет со мною всю жизнь, но я свыклась с ней, пока была слепа. Мне легче, чем отцу, как ни крути.

— Отец, каково твоё слово? — спросила я, обернувшись к ярлу.

— Ты права, Анника. Мы — не ильмеровы прихвостни. Снимите с него верёвку, — в голосе папы я явно слышала облегчение. Если уж смерть, то пусть такая, которая оставит Трюггве шанс.

На мгновение перед моими глазами мелькнуло краткое видение. Рольф и Трюггве посиневшими трупами с петлями на шеях стремительно бросаются ко мне со спины, и терзают тело. Значит, я сделала верный выбор. Дар подсказывал, реши я иначе — Ильмер воспользовался бы этим. Некроманты умеют бороться с святой силой Холле, иначе давно бы все уже повымерли.

Сверр сам вызвался палачом, чтобы снять эту ношу со своего ярла. Отец позволил себе единственную слабость: согласился с ним. Не смог убить сына сам. Едва ли его в том обвинил бы хоть один воин нашего племени. Нет для родителя ничего страшнее, чем пережить своё дитя. Нет ничего страшнее, чем самому забрать у него жизнь.

Сбежать Трюггве не пытался, да и не говорил больше ничего. Но смотрел