Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Да, я должна была убить в себе все чувства. И, быть может, тогда я бы могла смотреть на этот букет спокойно. Так было бы правильно. Так бы сделал на моем месте любой кадет.

«Вы отличаетесь от других, кадет Джейлорд!», — вспомнила я голос Варена. — «…оставайтесь человеком…»

Я опустила глаза. Не в знак повиновения. От стыда. Жгучего, унизительного стыда за свою слабость.

Мой взгляд скользнул по букету совсем близко. Белые чашечки лилий казались хищными, развернутыми, словно рты, готовые укусить. Я стиснула зубы. Я должна быть солдатом. Без чувств, без сомнения. Я — человек-приговор. Приговор Империи для тех, кто осмелился поднять на нас оружие, нарушить наши границы, убить наших граждан. Я — оружие в руках палача. Я — меч справедливости…

Эти слова цеплялись за сознание. Часть клятвы, часть присяги Академии, часть гимна, часть построения. Они, как металлические клещи, вытаскивали все живое изнутри, заменяя сталью решимости.

Мой взгляд скользил по цветам, а я пыталась убедить себя в том, что это — просто лилии. Обычные лилии. Они меня никак не касаются. Они существуют отдельно от меня, не вызывают никаких воспоминаний, эмоций.

И тут я заметила среди цветов бумажку. Маленькая карточка, в которой обычно пишет отправитель.

Я не справилась. Паника снова сковала меня, запрещая мне даже дышать.

Нет.

Пожалуйста, нет.

Не читай. Не трогай. Сожги ее.

— Там… там… карточка, — произнесла я, показывая глазами на бумажку.

— Значит возьми ее! Возьми и прочитай. Это приказ! — послышался голос рядом. — Давай, солдат! Смелее!

Ноги двинулись сами собой, будто во сне, в кошмаре, из которого нельзя проснуться.

Я подошла к столу. Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла контролировать их движения. Кончики пальцев коснулись плотной бумаги. Холодной. Гладкой.

Моравиа молчал. Он нависал надо мной, как инструктор на экзамене. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый. Давящий. Он не вмешивался. Он позволял мне сделать это самой.

Я вытащила записку.

«Без чувств. Без сомнений. Я — меч империи!», — произнесла я то, что мы произносили бессчетное количество на построении.

Развернула.

Знакомый почерк.

«Я — приговор. Я — меч. Я — сила!», — повторяла я себе, пытаясь унять дрожь в руках.

Аккуратный красивый почерк, которым впору подписывать открытки и пригласительные. Каждая буква выведена с педантичной тщательностью, демонстрирующей абсолютный контроль.

'Моя дорогая Львина.

Я не нахожу себе места после нашей последней встречи.

Каждый день думаю о тебе и о том, как сильно причинил тебе боль. Я не должен был так поступать. Я не знаю, что на меня нашло.

Иногда любовь делает нас чудовищами. И я раскаиваюсь в том, что я сделал. Если бы ты знала, как мне больно при мысли о том, что я потерял над собой контроль.

Но поверь — ни один миг рядом с тобой не был ложью.

Я скучаю по тебе сильнее, чем могу выразить словами. Я готов исправить свою ошибку,

Твой муж.'

Меня замутило.

Сильно. Резко. Желудок скрутился узлом, подступая к горлу горячей, кислой волной, которую я давила изо всех сил.

Так же он говорил после каждого удара. После каждой вспышки ярости, когда его глаза становились пустыми, а руки — тяжелыми и безжалостными. Сначала боль. Потом цветы. Нежность. Извинения. Слёзы на его глазах, которые выглядели такими искренними.

«Я просто слишком сильно тебя люблю, Львина. Ты выводишь меня из себя. Ты заставляешь меня терять контроль. Прости меня. Я не хотел. Я люблю тебя больше жизни».

Этот цикл был бесконечным. Боль — раскаяние — подарок. Боль — раскаяние — подарок. И я верила. Боги, как я верила, потому что хотела верить, что за монстром скрывается человек, которого можно спасти любовью.

Пальцы ослабли.

Карточка дрогнула в моих руках, готовая упасть на пол, в пыль, в грязь, куда ей и место.

Глава 66

Глава 66

И в следующую секунду она исчезла из моих рук. Генерал выдернул ее у меня так же грубо, как и то письмо с королевской печатью.

Я даже не заметила, когда он подошел так близко. Его движение было быстрым, экономным, лишенным жестов. Он просто взял записку. Его пальцы, затянутые в черную кожу перчаток, сомкнулись на бумаге.

Он быстро пробежал глазами по строкам.

И я увидела, как меняется его лицо. Не ярость. Нет, ярость была бы проще. Ярость можно понять, можно переждать, можно подавить.

Нет.

В его глазах было нечто страшнее обычной ярости.

В них был очень тихий, очень страшный холод, который шел из глубины его серых глаз и распространялся по всему кабинету, замораживая воздух. Холод судьи, который понял суть преступления.

— Выбросить? — хрипло спросила я, стараясь держаться, как идеальный солдат.

Собственный голос показался чужим. Сухим. Чужим. Я хотела, чтобы он уничтожил это послание. Чтобы стер его из реальности. Чтобы прекратил эту пытку. Мне казалось, что я не выдержу такого напряжения. И сейчас взорвусь слезами и болью, которая не находила выхода столько времени. Той самой болью, которую я заталкивала внутрь, не позволяя ей убивать меня ежеминутно.

Генерал медленно поднял на меня взгляд.

В его глазах не было жалости. Не было сочувствия. Было понимание. Тяжелое, неудобное понимание того, что происходило со мной все эти месяцы.

И вдруг он спросил:

— Он всегда делал так после того, как причинял тебе боль?

Вопрос повис в воздухе. Я ожидала другого вопроса. Не такого личного. Не такого интимного.

У меня перехватило дыхание.

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось спазмом. Дрожь напряжения пробежала по всему телу, а я молилась, чтобы он ее не заметил.

Но, кажется, это и было ответом. Моя тишина кричала громче любых слов. Мой страх, моя дрожь, моя тошнота — все это было подтверждением.

В кабинете стало очень тихо. Слышно было только мое прерывистое дыхание и тихое тиканье часов где-то в коридоре.

Анкей Моравиа смотрел на записку так, будто держал в руках что-то грязное. Что-то отвратительное. Что-то, что нельзя просто выбросить, потому что оно оставляет след на коже.

И только сейчас я поняла: он злится не из-за цветов. Не из-за нарушения устава или дерзости графа. Он злится, потому что впервые увидел систему. Не вспышку жестокости. Не случайный срыв темперамента, который можно списать на стресс или характер. А систему. Механизм.

Систему, в которой любовь превращалась в поводок. В инструмент контроля. В клетку, ключи от которой он держал в своей идеально ухоженной руке.

Свою собственную систему воспитания, которой так гордилась Академия. Идеальные убийцы, вежливые,