Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

холодные, умеющие говорить ложь так, словно это правда. Те, кто пройдут любые допросы, солгут так мастерски, что этого никто не заподозрит. Нас этому учат в Академии.

Генерал медленно, методично смял карточку в кулаке. Бумага хрустнула. Звук был тихим. Куда более тихим, чем его рычание. Рокот, доносившийся из его груди, когда он был на пределе.

Он не разорвал ее. Не сжег. Он просто сжал, превращая изящные буквы в бесформенный комок, лишая их власти, лишая их смысла.

Белые лилии все еще лежали на его столе.

Красивые. Нежные. Почти свадебные.

И от этого становилось еще страшнее. Потому что теперь я знала: генерал Моравиа понял правила игры. И я молилась всем богам, чтобы он не решил играть в нее сам.

Глава 67

Глава 67

Цветы смотрели на меня с тем же холодным безразличием, с каким Фландр смотрел, когда вытирал нож о мою рубашку.

«Ты же знаешь, я не люблю, когда ты плачешь».

Эхо его голоса завибрировало в черепе, заставляя зубы сводить судорогой. Я вцепилась пальцами в край деревянного шкафа так, что ногтевые пластины побелели, а затем начали ныть, предупреждая о том, что кожа вот-вот лопнет от переполняющих чувств. Грудная клетка спазмировала. Каждый вдох давался с боем, воздух застревал в горле, отказываясь идти в легкие.

— Джейлорд.

На этот раз голос генерала стал тише и еще страшнее. В нем появилась та самая сталь, которая ломала хребты непослушных кадетов. Не громкость, а тяжесть. Неумолимость гравитации.

— Смотреть на меня.

Мое тело вздрогнуло, повинуясь древнему рефлексу жертвы, чувствующей взгляд хищника. Я медленно, через силу, подняла голову.

Он стоял слишком близко. Нарушая все границы личного пространства, которые я так тщательно выстраивала вокруг себя. Серые глаза генерала были холодными, как зимнее небо перед метелью. Но они не были пустыми. В них бушевала буря, которую он держал на коротком поводке воли. И именно эта наполненность пугала больше всего.

Он видел.

Боги, он действительно видел ту трещину, что шла по моей душе. Он видел не кадетa Джейлорда, а загнанного зверька, дрожащего от запаха прошлого.

Я резко отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд.

— Выбросьте их, — выдохнула я. Голос сорвался, превратившись в жалкий, слабый скрип. Ненавижу эту слабость. Ненавижу себя за нее.

— Уже.

Он просто взял их в руку. Я думала, что он отнесет их в корзину для бумаг, но нет. На секунду его зрачки превратились в узкие щели. Он дохнул на цветы, а из его рта вырвалась струя пламени, мгновенно превращая цветы в горелый веник.

Но запах лилий никуда не делся. Он висел в воздухе, густой, удушающий, словно невидимый туман. Меня снова затошнило. Желудок скрутился в болезненный узел.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности веками.

Нет. Только не сейчас. Только не при нем. Не показывай ему, насколько ты сломлена. Не показывай, насколько он тебя сломал!

Тишина затягивалась, становясь осязаемой. Я чувствовала его взгляд физически — тяжелый, изучающий, спокойный до жути. Это спокойствие ломало меня сильнее, чем любая жалость. Жалость можно отвергнуть. Спокойствие анализа — нет.

— Он часто присылал цветы после того, как избивал тебя?

Вопрос прозвучал буднично. Сухой констатации факта. Но для меня эти слова стали пощечиной. Не потому что они были жестоки, а потому что они были точны. Они вскрывали гнойник, который я прятала в душе.

Я резко открыла глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Он меня не избивал, — выпалила я.

Моравиа не отвел взгляд. Его лицо осталось неподвижным, как маска из гранита.

— Нет? — на лице генерала на мгновенье промелькнуло удивление.

— Нет! Это называлось по-другому. Воспитание, — произнесла я. — Он называл это «муштра». Все должно выполнять свою функцию. Слуги, дворецкий, жена. Все должны быть идеальными. Все!

Голос сорвался на крик, неожиданно громкий в тишине кабинета. Я сама вздрогнула от звука собственного отчаяния.

Глава 68

Глава 68

— Он просто… — дыхание сбилось, превратившись в хрип. — Он просто не любил, когда я спорила. Он не любил, когда у меня плохое настроение. Он… он…

Я задыхалась, понимая, что уже не могу остановить себя.

— Он… придумал себе идеальный мир. И любое несоответствие наказывалось! Не то платье, не тот взгляд, не та улыбка… Всё должно быть под линеечку. Под стандарты!

Боги. Как же жалко, как мелко это прозвучало. «Не любил, когда я спорила». Будто речь шла о неудобстве, а не о пытках.

Я увидела, как меняется лицо генерала. Медленно. Почти незаметно для постороннего глаза, но для меня, привыкшей считывать микродвижения угрозы, это было как землетрясение.

Не ярость. Ярость была бы проще.

Хуже.

Его глаза расширились от осознания масштаба лжи, в которой я жила.

— Не смотрите на меня так, — прошептала я, обнимая себя обеими руками, словно прячась от всего мира.

— Как?

— Как будто я… — задыхалась я каждым словом.

Слова застряли. Стыд накрыл меня горячей, липкой волной. Я вдруг увидела себя его глазами: дрожащую, жалкую, сломленную женщину в мужском мундире, которая пытается отрицать очевидное.

Меня затрясло сильнее. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику.

— Отставить слезы, — резко произнес генерал, ударив рукой по столу. По столу и полу пошел гул от силы удара.

Приказ ударил мгновенно. По-военному. Жестко. Беспощадно.

И что-то внутри меня, натянутая струна, которая держалась месяцами, лопнула.

— Да к черту ваши приказы! Разве можно остановить боль приказом?! — простонала я, переходя на крик.

Слова вырвались раньше, чем мозг успел оценить последствия. Генерал застыл. Даже трость в его руке перестала постукивать.

Я сама не поняла, когда начала кричать. Гнев, накопленный за месяцы унижений, вырвался наружу, обжигая горло.

— Я живая! Слышите?! Я ЖИВАЯ!

Грудь жгло огнем. Казалось, ребра вот-вот разлетятся на осколки.

— Мне страшно! Мне больно! Мне плохо! А вы все здесь… — скрипела я зубами, чувствуя свое бессилие перед системой, ломающей характеры.

Я резко махнула рукой, указывая на окна, на каменные стены, на всю эту проклятую Академию, ставшую моей тюрьмой и единственным убежищем.

— Вы все одинаковые! — в сердцах закричала я, понимая, что только что перешагнула грань дозволенного. И за это будут последствия. Страшные последствия.

Тишина ударила по комнате, оглушительная и звонкая. Но я уже не могла остановиться. Плотина прорвалась.

— Здесь учат не чувствовать! Не сомневаться! Не жалеть никого! — выкрикивала я.

Голос дрожал, ломался, переходя на визг, но я уже не контролировала его. Слова текли рекой, смывая остатки самообладания.

— Только долг! Только честь! Только Империя! Я еще удивляюсь, что имена разрешили! Может, каждому