Когда имеешь дело с драконами - Дана Свифт

Я подползаю ближе к Джеймсу, и детеныш поворачивает ко мне свои огромные голубые глаза, напоминающие крокодильи. Но стоит мне протянуть руку, чтобы погладить его чешую, как он снова утыкается в шею Джеймса, будто я представляю угрозу.

– Серьезно? – шепчу я. – Ты ничего не делаешь, но получаешь всю любовь?

– Кажется, я уже говорил тебе, что располагаю всех к себе?

Я фыркаю от досады. В этот момент даже мне трудно не отметить его обаяние. Но для меня главное, что малыш в безопасности. Ведь все могло обернуться иначе. Сила все еще ощущается в кончиках пальцев, и я подавляю ее.

Рвотный звук прерывает мои размышления. Серебряный детеныш римбека отрыгивает прямо на рубашку Джеймса, и зависть тут же сменяется ликованием. Я прикрываю рот рукой, стараясь сдержать смех, пока Джеймс замирает, отстраняется и осматривает ущерб. И да, повреждения налицо: слюна и кусочки золота стекают по его груди. Нити наклоняется и хватает серебряного детеныша за шею, словно извиняясь за хлопоты, доставленные ее ребенком, и обещая взять заботы на себя.

Я смеюсь над абсурдностью ситуации и чувствую огромное облегчение оттого, что все трое детенышей появились на свет живыми и здоровыми.

– Считаешь, если кого-то стошнило на тебя – это признак большой любви? У меня для тебя плохие новости.

Джеймс смотрит на меня с недовольным прищуром, а затем одним резким движением срывает с себя мокрую рубашку. Мой смех тут же замирает. Первая мысль – спросить, что он творит, но я сдерживаюсь, опасаясь, что он может бросить мне в лицо свою рубашку, испачканную драконьей рвотой.

Я уже видела голую грудь Джеймса, когда спасала ему жизнь, и знаю, что он в отличной форме. Даже под одеждой его широкие плечи выдают силу. Но сейчас, когда он сам снимает рубашку, это ощущается гораздо более интимно, особенно с учетом полумрака и нашей близости.

Воздух между нами искрит, и я снова задаюсь вопросом почему. Наши взгляды встречаются, и я чувствую себя пойманной врасплох. А слова оправдания никак не приходят на ум.

Внезапно Мёрфи начинает дрожать. Я смотрю на свои мокрые вещи – кремовый свитер Джеймса и его бриджи. Еще недавно на чердаке они казались очень уютными, но теперь холод пробирает до костей. Я тоже начинаю дрожать, но уже не от адреналина или страха, а от пронизывающего холода.

Дождь не утихает, превращая вход в пещеру в настоящий водопад. Поток настолько плотный, что скрывает черный каменистый пляж и бушующий за ним океан.

– Когда гроза прекратится, тебе стоит уйти. Поспать и переодеться в сухую одежду, – говорю я, уточняя «в сухую», хотя на самом деле имею в виду «в любую».

– А ты? – спрашивает он.

На противоположной стороне пещеры детеныши Нити увлеченно грызут золото. Первенец, дерзкий и уверенный, гордо демонстрирует алую чешую, а малыш элой все еще не расстается со своей металлической броней, слишком нервный, чтобы сбросить ее. Пусть шторм мешает мне подняться на скалу за полотенцами и свежей одеждой, но даже без него я бы ни на секунду не захотела упустить момент, который ждала месяцами. Все остальное отходит на второй план.

– Я не уйду.

Но, несмотря на внутренний подъем, меня не перестает знобить. Даже самое сильное воодушевление, наполняющее душу теплом, не в силах противостоять переохлаждению.

– Если мы остаемся здесь, нам нужно согреться, – тихо говорит Джеймс.

Я невольно напрягаюсь из опасения, что он добавит что-то насчет тепла наших тел и нелепой идеи обняться. Смущение охватывает меня, разливаясь по щекам.

– Здесь же есть одеяла! – восклицаю я, вскакивая с места.

Мы с родителями притащили в пещеру множество теплых вещей, чтобы обеспечить комфорт для яиц. Однако Нити отбросила все в угол, словно сварливая мать, отвергающая бесполезные, по ее мнению, тряпки.

Обнаружив искомое, я протягиваю Джеймсу красный шерстяной сверток, и он с благодарностью его принимает. Когда я укутываюсь в плотное одеяло, создав защитную оболочку, дрожь тут же утихает. После чего мы сидим рядом: два нахохлившихся комка, наблюдающие за Нити и ее новорожденными.

– Никогда бы не подумал… Римбек. Золотой римбек, – вдруг произносит Джеймс и укутывается в одеяло еще плотнее.

Я мельком смотрю на него, отвлекаясь от детенышей, которые с аппетитом едят и резвятся вокруг. Старший золотой дракончик игриво нападает на серебряного, и они вместе кувыркаются на земле.

Мёрфи ловит мой взгляд.

– Я никому не скажу, – обещает он, и я вздрагиваю, ведь именно это и собиралась от него потребовать.

– Хорошо, потому что никто не должен узнать.

– Да.

Он так невозмутим, будто его внезапное появление в этой пещере не изменило нашу с ним связь, превратив нас из соперников, стажеров или просто знакомых в нечто большее. Пока Нити здесь, я буду вынуждена доверять ему.

– Речь о том, чтобы сохранить это в секрете навсегда, Мёрфи.

– Я могу навсегда. – Его голос звучит глубоко и уверенно.

Понятия не имею, откуда в моей голове вдруг возникает мысль о том, что эти слова могли бы стать идеальным свадебным обещанием. Но я отбрасываю эту нелепую фантазию, стремясь обрести спокойствие и уподобиться Джеймсу, чья вера в разумность и осуществимость вечного хранения секрета остается непоколебимой.

Он поворачивается ко мне всем телом, словно чувствует мое внутреннее смятение и неспособность сохранять спокойствие.

– Что заставит тебя мне доверять?

– Расскажи секрет.

Эта просьба вырывается из меня так стремительно, словно мысль, выхваченная из глубин подсознания.

Взгляд Джеймса, острый и полный вопросов, направлен на меня.

– Рассказать тебе секрет? Чтобы ты могла использовать его против меня и держать под контролем? Это не лучший способ выстроить доверие.

– Шутишь? Одно слово твоим родителям, и ты разрушишь жизни всех в этой пещере, включая мою.

– А я говорю тебе, что не поступлю так.

– Но почему?.. – Слова застревают в горле. – С чего вдруг тебе быть лояльнее ко мне, к нам, чем…

– Потому что я не такой, как мой отец, и сделаю все, чтобы никогда им не стать, – произносит он, и тишина, словно плотное покрывало, окутывает нас после его признания. Джеймс проводит пальцами по своей, некогда сломанной, руке, словно пытаясь стереть прошлое. – За несколько недель до той гонки мой отец настоял на том, чтобы я начал тренироваться в снятии чешуи.

Я резко вдыхаю, наполняя легкие ледяным воздухом, а Джеймс продолжает изучать свои руки, будто видя в них отголоски той боли.

– Но я пытался избежать этого. Он кричал, давил и не отступал. А затем, незадолго до гонки, велел привязать Хорта к столбу и приказал мне учиться, если я