Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

И в этот момент вижу одного из бандитов, того самого, кто меня обыскивал. Он прижат упавшим станком, но живой. В его руке пистолет. И он целится не в Макара, который движется быстро, как тень. Он целится в связанного дядю Степу.

Дядя… боже!

Макар тоже видит это. Он меняет траекторию, делает рывок вперёд, чтобы закрыть дядю собой, и в этот миг бандит, поймав движение в прицел, спускает курок.

Грохот выстрела сливается с другими. Макар вздрагивает всем телом, как будто его ударили огромным молотом в бок.

Спотыкается, падает на одно колено, но рука с пистолетом всё ещё поднята. Почти не целясь, навскидку, мой зверь даёт очередь в сторону бандита. Тот обмякает.

Кровь. Её очень много! Тёмная, алая, расплывающаяся по куртке Макара на уровне живота. Он падает на бок, но ползёт к дяде Степе, оставляя на пыльном бетоне кровавый страшный след.

Я уже бегу, не помня себя. Добираюсь до них раньше.

Макар, стиснув зубы, одной рукой держится за живот, из которого хлещет кровь, а другой тянется к ножу на поясе. Срывает его, с силой перерезает верёвки на руках дяди, потом уже слабеющей рукой рвёт скотч с его рта.

— Забирай… его… и ложись… за колонну… — хрипит мне, его лицо белое, как мел. Он пытается оттолкнуть дядю ко мне, но у него уже нет сил. Макар просто падает на спину, загораживая нас собой от основной части цеха, где ещё идёт перестрелка. Его пистолет лежит рядом, он хватается за него, но рука дрожит.

Я хватаю дядю Степу, который рыдает и пытается что-то сказать, тащу его за ту же колонну. Потом кидаюсь к Макару. Срываю с себя кофту, сминаю ее и с силой прижимаю к ране на его животе. Мой зверь рычит от боли и сжимает мою руку своей окровавленной ладонью.

— Герман… добьёт… — выдыхает.

Я прижимаю ткань сильнее, чувствуя, как тепло его жизни сочится сквозь пальцы. Смотрю в потемневшие, полные боли глаза и понимаю, что план, долг, игра, испытания — всё это исчезло. Остался только этот окровавленный пол, хриплое дыхание любимого мужчины и отчаянная мысль:

— Не умирай. Пожалуйста, не умирай.

Грохот выстрелов вокруг постепенно стихает, сменяясь резкими командами и знакомым ледяным баритоном. Герман методично зачищает территорию.

Я прижимаю свёрнутую кофту к страшной ране на животе Макара. Кровь повсюду: на моих руках, на его куртке, на бетоне.

— Ремень… — хрипло, сквозь стиснутые зубы выдавливает Макар. Его взгляд плывет. — Стяни… туго…

Я дрожащими, скользкими от крови пальцами расстегиваю его ремень, с силой стягиваю с петель на джинсах. Туго обматываю его поверх кофты вокруг его торса, стараясь стянуть края раны. Макар издает сдавленный стон, и тело его напрягается от боли.

В этот момент рядом опускается на колени Герман. Его лицо непроницаемо, но глаза горят адским холодным огнём. Он быстро, почти грубо отстраняет мои дрожащие руки, проверяет пульс Макара на шее и давление повязки.

— Молодец. Давление правильное. Теперь просто держи вот так, — от его резкой команды я вздрагиваю. Герман прижимает мои ладони поверх ремня. — Не отпускай. Сильнее.

Затем резко поднимает голову, достает телефон и нажимает одну кнопку.

— План «Хирург», — в его голосе лишь стальная уверенность, ни единой нотки паники. — У нас проникающее ранение в живот, большая кровопотеря. Готовьте операционную. Выдвигаемся, будем через пятнадцать минут. Нет. — Он резко оборвал кого-то на том конце. — Полиция знать не должна. Только твоя команда.

Герман сует телефон в карман и встает. Его люди уже несут к нам снятую с петель дверь от какого-то шкафа. Импровизированные носилки.

— Аккуратно! — командует он, помогая своим подхватить Макара. — Нина, иди с ним. Продолжай давить. Если ослабишь, он истечёт кровью по дороге.

Меня почти заталкивают в чёрный внедорожник, где на заднем сиденье уже расчищают место. Макара укладывают, его голова падает мне на колени. Герман садится на переднее пассажирское сиденье. Дядя садится в другую машину. Слава богу, его не ранили!

— В «Медею». Самый короткий путь. Затормозишь на светофоре — убью, — голос Германа не оставляет сомнений, что он это сделает.

Машина срывается с места, и я, прижимая окровавленную кофту к живому, тёплому, ускользающему из-под пальцев телу Макара, понимаю, что эти пятнадцать минут будут самыми долгими в моей жизни…

Глава 35

Нина

Нас встречает стерильная тишина частной клиники «Медея». Герман выходит первым. Он не суетится.

К нему сразу подходит мужчина в белом халате. Главный врач, судя по тому, как остальные расступаются. У него усталое умное лицо и дорогие часы на запястье.

Может, подарок? Или просто вкус к хорошим вещам, который могут себе позволить те, кто лечит таких, как Огневы.

Я слышу обрывки их разговора, пока охранники выносят Макара и перекладывают на носилки. Голос Германа тихий, ровный, без угрозы. Оттого только страшнее.

— …пулевое ранение в живот. Никаких записей в журнале. Никакой полиции. Ни одного лишнего слова за стенами этого блока.

Врач что-то говорит, качает головой. Герман продолжает, не повышая тона:

— Я понимаю ваши риски. Их двойная стоимость уже переведена на ваш счет. Но если появится хоть одна бумажка, одно случайное упоминание в какой-нибудь базе… — он делает микроскопическую паузу, — …то ваша клиника сгорит дотла от «случайного» короткого замыкания ровно через час после утечки информации. Со всем персоналом. И с вашей частной коллекцией коньяка в кабинете. Это понятно?

Врач замирает. Он смотрит на Германа, потом мельком на меня, на мои окровавленные руки. Бледнеет, но кивает. Сделка заключена.

Макара увозят в операционную.

А я иду по коридору и нахожу уборную. Включаю воду и начинаю сдирать с рук засохшую коричневую кровь Макара. Она не отмывается. Тру, пока кожа не становится красной, но темные разводы въелись в линии ладони. Тихая истерика поднимается комом в горле.

— Остановись.

Герман появляется в дверном проеме. Я не оборачиваюсь, продолжаю тереть.

— Это я… Это мой план, моя самоуверенность… моя вина…

— Замолчи, Нина.

Он подходит, выключает воду. Кладет руки мне на плечи, разворачивает к себе. Его лицо усталое, а в глазах нет привычного льда. Лишь напряжение и тревога.

— Ты думаешь, я не виню себя? — шепчет хрипло, непривычно мягко. — Я этот план одобрил. Каждый шаг. И допустил ошибку в самом главном. В твоей безопасности. Это моя вина. Ты была смелой. Дала нам шанс. А я… я просчитался.

Он говорит это не чтобы меня утешить. Герман искренен сейчас.

— Прости меня, — выдыхает почти неслышно. — И прости себя. Иначе нам не выжить. Никому из нас.