Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

class="p1">Герман притягивает меня к себе. Упираюсь лбом в его грудь и, наконец, разрешаю себе заплакать. Он не гладит меня по голове и не успокаивает. Просто крепко обнимает. Потом пальцами подцепляет мой подбородок, приподнимает лицо. Его губы нежно касаются моих. Это печать на нашем общем провале и общей вине.

Дверь приоткрывается. На пороге стоит дядя Степа. Лицо в синяках, он держится за ребра. Смотрит на меня в объятиях Германа, и в его взгляде шок и непонимание.

— Ниночка… это… что же это…

Герман аккуратно отпускает меня. Его лицо снова становится непроницаемым, но в позе нет угрозы.

— С тобой всё в порядке, Степа? — спрашивает ровно.

— Жив… — бормочет дядя, не отрывая от нас взгляда. — Я чем-то могу помочь?

— Побудь с ней, — говорит Герман и выходит, оставляя нас одних.

Дядя медленно подходит, берет мои дрожащие руки в свои. Его ладони такие теплые, мягкие, родные.

— Родная моя… эти люди… они же тебя… — не может подобрать слова.

— Дядя, слушай, — произношу твердо. Мне нужно выговориться. — Да, они бандиты. И сначала это был долг. Но сейчас… всё иначе. Они… Они стали моими. Оба.

И я рассказываю. Не про игры, а про боль, которую я увидела. Про мальчишек из детдома. Про то, как лед Германа и ярость Макара — это одна и та же рана, просто у одного замороженная, а у другого воспаленная. Про то, что они, такие разные, две половинки одного целого. И я полюбила их обоих. По-разному. Навсегда.

Дядя Степа слушает. На его лице проступают отвращение, ужас, жалость, растерянность.

— Двое… — выдыхает он сокрушенно. — Господи, Ниночка… Да ты с ума сошла! Это же грех! Издевательство! Они тебя сломали, мозги запудрили!

— Нет! — я сжимаю его ладони. — Они меня разбудили. Такую, какая я есть. Да, это страшно. Неправильно. Опасно. Но это правда. Я не прошу благословения, а прошу… попытаться понять.

Дядя смотрит на меня долго-долго. И в его глазах гаснет ярость, остается только бесконечная грусть и… принятие. Он тянет меня к себе, прижимает к своей груди. Он не говорит, что понял. Просто шепчет: «Девочка моя… Ниночка…»

Герман возвращается с двумя стаканами воды. Протягивает один дяде. Тот, чуть подумав, берет.

— Степа, — начинает Герман. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Требовать, чтобы она ушла. Я готов списать долг и дать вам столько денег, чтобы вы начали новую жизнь где угодно, не думая ни о чем. Это мое предложение.

Дядя Степа делает глоток, ставит стакан. Он поднимает на Германа взгляд, прямой, мужской.

— Деньги твои мне даром не нужны. Проживу как-нибудь. А она… — кивает в мою сторону, — она у меня одна. Как дочь. Ее счастье — вот что мне нужно.

Дядя выпрямляет спину. Никогда прежде я не видела его таким. Его голос становится стальным.

— Ты мне сейчас, как мужик мужику, поклянись, что этот кошмар последний. Что ты будешь ее беречь, как самое дорогое. А если… — дядя делает шаг вперед, и в его глазах вспыхивает такая первобытная ярость, что даже Герман замирает. — А если хоть волос упадет с головы Нины… я найду тебя. Старый, больной, но найду. И мы с тобой по-мужски поговорим. Ясно?

Тишина. Герман не моргает. Он смотрит в глаза дяде Степе, принимая его вызов, его боль, его право на эту угрозу.

— Ясно, — говорит он четко. — Клянусь. Она под моей защитой. Все ее проблемы теперь мои. Ее безопасность — мой единственный приоритет. Никто и никогда не причинит ей вред, пока я жив. И Макар тоже. Ваша угроза бессмысленна. Она, — он бросает на меня короткий взгляд, — уже и так для нас закон.

Дальнейшие часы сливаются в мучительную тягучую бесконечность. Я уже не плачу. Сижу, сжимая в кулаке пустой стакан, и смотрю в белую стену. Дядя Степа дремлет, склонившись на бок.

Шаги.

Мы все вздрагиваем. Из реанимации выходит тот самый врач. Он снимает шапочку. Лицо серое от усталости.

— Жив, — произносит просто, обращаясь к Герману. — Пуля прошла навылет, задела край печени, повредила сегмент кишечника. Всё ушили, промыли. Кровопотеря огромная, но восполнили. Крепкий организм, феноменальная воля. Кризис миновал. Будет долго восстанавливаться, но прогноз положительный.

Шумно выдыхаю и закрываю лицо руками. По телу пробегает мелкая дрожь. Жив. Жив. Жив.

Герман стоит неподвижно. Он кивает врачу коротко, без слов. В этом кивке — вся его благодарность.

Врач уходит.

Я поднимаю взгляд. Герман смотрит на меня. В его серо-голубых глазах, отражающих холодный свет ламп, тает последняя льдинка невысказанного страха. Остается только огромная усталость и… тихое облегчение. Он протягивает мне руку. Не приказывая. Предлагая.

И я иду. Мимо спящего дяди. Мимо этого ада длиною в день. Туда, где теперь есть только одна правда на всех троих: Макар выжил. И наша странная, исковерканная, безумная история продолжается…

Глава 36

Нина

Месяц спустя…

В индивидуальной палате пахнет антисептиком и дорогим кофе, который привозят по заказу Германа.

Макар, опираясь на поднятое изголовье койки, ерзает в нетерпении.

— Я сказал: всё! Кончайте! Я выписываюсь! — Он за месяц окреп, но все еще с трудом двигается.

— Ты вчера ещё от боли корчился, — невозмутимо парирует Герман, отставляя чашку. Он стоит у окна, как всегда напряженный. — Одно неловкое движение — и швы разойдутся. Ты хочешь, чтобы Нина снова стирала твою кровь с пола?

Мое имя, произнесенное его бархатным баритоном, действует на Макара, как стоп-сигнал. Он оборачивается ко мне, и в карих глазах уже не ярость, а мольба.

— Булочка, ну скажи ему! Я тут сойду с ума!

Подхожу к кровати, нежно касаюсь его шершавой щеки. Прикосновение к любимому заставляет сердце биться чаще. Макар блаженно закрывает глаза.

— Он прав, — говорю тихо. — Еще неделя. Ради меня. Потерпи.

Макар делает глубокий вдох. Но когда открывает глаза, в них вспыхивает хитрющая искорка.

— Ладно. Но я требую немедленную компенсацию.

Тяжелый и обещающий взгляд скользит по моему телу. Воздух в палате мгновенно сгущается, становится сладким и тягучим. По спине пробегают мурашки.

Я смотрю на Германа. Наши взгляды встречаются, и в его серо-голубых омутах видна та же готовность, тот же голод, прикрытый ледяным спокойствием. Он молча идет к двери, щелкает замком.

Я медленно стягиваю футболку через голову. Под ней только черное кружевное белье, тот самый комплект, с которого началась первая настоящая битва между нами. Макар издает низкий одобрительный рык.

— Иди сюда, — хрипит он.

Подхожу к краю кровати. Макар тут же сжимает медвежьими ручищами мои бедра. Ладони горячие и настойчивые. Он тянет меня к себе,