Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

— Повтори за мной: всё, что не служит роду, пусть уснёт до нужного часа.

Молодой Каэль нахмурился.

— Что именно должно уснуть?

— Тревога. Излишняя связь. Неуправляемый отклик. Ты хочешь, чтобы Эвелина была в безопасности?

— Да.

— Тогда доверься мне.

Эвелина увидела, как молодой Каэль колеблется.

Одно мгновение.

Совсем короткое.

Но оно было.

В этом мгновении он мог спросить. Мог отказаться. Мог пойти к жене. Мог выбрать не доверие к матери, а сомнение ради неё.

Он не выбрал.

И Селеста воспользовалась этим.

Камень под его ладонью вспыхнул серебром.

Каэль вскрикнул, но не упал. Его глаза стали пустыми на один удар сердца, потом снова наполнились светом — уже другим, приглушённым. Селеста коснулась его виска двумя пальцами и прошептала:

— Равная клятва останется в книгах, но не в твоём сердце. Пока я не решу иначе.

Память погасла.

Сад вокруг них стал слишком тихим.

Каэль стоял, не двигаясь.

Эвелина понимала, что должна сказать что-то. Хоть что-то. Но слова не приходили.

Он виноват.

Он был обманут.

Он предал её.

У него украли память.

Всё это было правдой одновременно, и ни одна правда не отменяла другую.

Лира плакала молча.

Мира вытерла глаза рукавом и тут же сделала вид, что поправляет манжету.

Мастер Орт дрожащим голосом произнёс:

— Это родовой обряд отсечения памяти. Запрещённый после Третьего раскола домов. Его нельзя применять к главе ветви без согласия Совета.

Каэль медленно повернулся.

— Значит, доказательства достаточно?

— Если сад позволит перенести свидетельство в зал Совета…

— Не сад, — сказала Эвелина.

Все посмотрели на неё.

Она сама не сразу поняла, откуда взялась уверенность.

— Не сад должен нести свидетельство. Мы должны.

Каэль смотрел на неё.

В его глазах было столько боли, что она почти отвернулась. Почти. Но не сделала этого. Потому что в прежней жизни ей слишком часто приходилось отворачиваться от чужой боли, чтобы не забыть свою. Теперь она могла выдержать обе.

— Эвелина, — сказал он тихо. — Я не прошу тебя простить то, что я сделал.

— Хорошо.

— Но теперь ты знаешь…

— Да. Теперь я знаю, что твоя мать украла часть памяти. И что ты всё равно однажды выбрал ей поверить.

Он принял удар.

Закрыл глаза.

Открыл.

— Да.

Эвелина шагнула ближе.

— Если ты сейчас попытаешься спрятаться за тем, что тебя обманули, я уйду.

— Не попытаюсь.

— Если решишь, что раз клятва была украдена, наш развод можно просто отменить, я уйду ещё дальше.

— Я не решу.

— Если скажешь, что мы должны восстановить всё как было…

— Не скажу.

Он говорил тихо, но твёрдо.

Эвелина остановилась перед ним.

— Тогда что ты скажешь?

Каэль посмотрел на неё так, как смотрел мужчина из свадебной памяти. Но теперь в этом взгляде были годы ошибок, чёрный знак, страх за Лиру, унижение собственного прозрения и взрослое понимание: любовь без свободы превращается в красивую клетку.

— Я скажу перед Советом, что истинная клятва была не о браке, а о равенстве. Что ты не моя жена по праву долга. Не часть моего рода по праву имени. Не хранительница, которую можно вернуть к алтарю. Ты та, кого алтарь признал равной. А равную нельзя позвать назад приказом.

Слова не исцелили боль.

Но они стали мостом через самую тёмную её часть.

Эвелина кивнула.

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Каэль, если бы ты знал, сколько труда иногда стоит это слово.

Он вдруг улыбнулся.

Не широко. Не радостно. Устало, почти с благодарностью.

— Знаю.

Сад снова изменился.

Дорожка вывела их не к воротам, а к круглой поляне, где стоял каменный стол. На столе лежало зеркало. Не стеклянное — водяное, гладкое, тёмное, заключённое в серебряную раму. В отражении виднелся Арданский замок.

Не весь.

Только северная башня.

Лира вцепилась в руку Эвелины.

— Я не хочу туда.

— Мы не пойдём, — сказала Эвелина.

Но зеркало уже показывало.

Башня изнутри. Узкое окно. Детскую кровать. Маленькую Лиру, гораздо младше, сидящую на подоконнике. Перед ней стояла Илария Вейр.

Не нынешняя — чуть моложе, в светлом платье без дорогой вышивки, с лицом, ещё не научившимся до конца притворяться.

— Ты слышишь их? — спрашивала память-Илария.

Маленькая Лира кивала.

— Кого?

— Драконов в стенах.

Илария бледнела.

— Что они говорят?

Маленькая Лира смотрела прямо в окно.

— Что их дети забыли, как быть драконами.

Память дрогнула.

Потом показала другую сцену.

Илария стояла перед Селестой в той же северной башне.

— Вы обещали, что я стану хозяйкой, — говорила она тихо. Не дерзко. Скорее испуганно. — Но если девочка правда слышит первых…

— Ты станешь тем, чем я скажу, — ответила Селеста. — Или вернёшься в дом Вейр с клеймом невесты, которую не выбрали.

Илария сжала руки.

— А если Каэль вспомнит?

Селеста улыбнулась.

— Он не вспомнит. Пока рядом с ним будет правильная женщина.

— Я?

— Ширма, дитя. Иногда ширма полезнее трона. Все будут смотреть на тебя и думать, что дело в новой невесте. В ревности. В разводе. В женской обиде. А настоящая клятва останется там, где ей место — под моей печатью.

Эвелина почувствовала, как Лира дрожит.

Илария в зеркале тоже дрожала.

— А девочка?

— Девочка будет в башне, пока не понадобится.

— Она ребёнок.

Селеста подошла ближе.

— Ошибаешься. Она ухо. И если это ухо начнёт слышать не тех, кто нужен мне, я сделаю так, что его перестанут слушать все.

Зеркало погасло.

На поляне стало темно.

Долго никто не говорил.

Эвелина первой поняла, почему сад показал именно это.

— Илария знает больше, чем говорила.

Каэль сжал кулак.

— Она была рядом с Лирой.

— И была пешкой.

— Это не оправдание.

— Нет.

Эвелина посмотрела на него.

— Но если мы хотим раскрыть Селесту перед Советом, нам нужен живой голос. Не только память сада. Не только книги. Илария может подтвердить, зачем её поставили рядом с тобой.

— Она не станет.

— Станет, если поймёт, что Селеста собиралась уничтожить не только меня.

Мира нахмурилась.

— Госпожа, вы хотите дать этой змейке шанс?

— Я хочу дать ей выбор.

— После всего?

— Именно после всего. Если я уничтожу её репутацию сейчас, Селеста получит удобную виноватую девочку. Скажет, что Илария лгала из ревности, что хотела стать хозяйкой, что подделывала, шептала, подстрекала. Илария станет ширмой даже в падении.

Каэль смотрел на Эвелину с тяжёлым пониманием.

— А если дать ей сказать самой?

— Тогда она перестанет быть ширмой.

Лира тихо спросила:

— А если она опять испугается?

Эвелина посмотрела на тёмное зеркало.

— Тогда мы узнаем, что она выбрала.

Обратно ворота выпустили их легко.

Слишком легко, по мнению Миры, которая сразу заявила, что не доверяет дверям, которые сначала пугают, а потом ведут себя