Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

— Значит, мать знала.

— С первой ночи, — сказала Илария. — Она сказала мне однажды: «Я не отдам Арданов женщине, которая считает корни важнее крыльев».

Эвелина долго молчала.

Потом спросила:

— Вы скажете это Совету?

Илария закрыла глаза.

— Если скажу, мой дом отвернётся от меня.

— Возможно.

— Селеста уничтожит моё имя.

— Попытается.

— Вы могли бы уничтожить меня сейчас.

— Могла бы.

Илария открыла глаза.

— Почему не делаете?

Эвелина посмотрела на неё без жалости, но и без ненависти.

— Потому что слишком многие женщины в этой истории уже стали оружием в чужих руках. Я не стану держать вас за лезвие, даже если вы когда-то стояли остриём ко мне.

У Иларии дрогнули губы.

Впервые она выглядела не соперницей.

Просто молодой женщиной, которой слишком поздно предложили перестать быть удобной.

— Я скажу, — прошептала она.

Каэль поднял голову.

— При свидетелях?

— Да.

— Без отступления?

Илария посмотрела на него. В её взгляде была боль — не любовная, не романтическая, а боль человека, который понял: его мечта была чужой клеткой.

— Без отступления.

Эвелина кивнула.

— Тогда поедем.

— Сейчас?

— Совет ждёт утром. Селеста готовит обвинение. Если вы придёте только завтра, она успеет сделать из вас виновницу.

Илария усмехнулась.

— А если я поеду с вами, она сделает меня предательницей.

— Предательство лжи иногда первый честный поступок.

Илария посмотрела на неё долго.

— Теперь я понимаю, почему она вас боялась.

Эвелина не улыбнулась.

— Она боялась не меня. Она боялась, что кто-то начнёт слушать.

Когда они вышли из дома Вейров, на небе уже сгущались сумерки. Каэль помог Иларии сесть в карету, но сделал это не как жених и не как мужчина, которому она когда-то была обещана. Просто как человек, сопровождающий свидетеля. Илария это поняла. На лице её мелькнула боль, но она не стала за неё цепляться.

Эвелина задержалась у ворот.

Каэль подошёл к ней.

— Ты дала ей больше милости, чем она дала тебе.

— Нет. Я дала ей возможность заплатить не унижением, а правдой.

— Это труднее.

— Я знаю.

Он помолчал.

— Эвелина.

Она посмотрела на него.

— Если Совет признает старое право…

— Не продолжай.

— Ты должна понимать…

— Я понимаю. Если клятва равной драконицы действительна, старые дома могут попытаться поставить меня против тебя. Или над тобой. Или использовать это, чтобы вернуть меня в Арданский замок под новым красивым названием.

— Я не позволю.

Она устало улыбнулась.

— Каэль.

Он сам остановил себя.

— Мы не позволим, — исправил он.

— Лучше.

Он посмотрел на неё в темнеющем свете.

— А если право действительно твоё?

— Тогда я решу, что с ним делать.

— Да.

Одно короткое слово.

Но в нём не было страха, что она отнимет у него дом. Не было мужской обиды. Не было желания доказать, что глава всё равно он.

И это, почему-то, оказалось сильнее любых клятв.

Карета тронулась к Белой Иве.

Внутри Илария сидела напротив Эвелины, сжав руки в коленях. Каэль ехал верхом рядом, не позволяя сопровождающим отставать. Дорога была тихой. Слишком тихой для ночи перед Советом.

У поворота к старой мельнице Лира вдруг подняла голову.

Она сидела рядом с Эвелиной — Каэль настоял, чтобы девочку не оставляли одну после открытия ворот, и Эвелина, к удивлению самой себя, согласилась. Рен, конечно, тоже пытался поехать, но Брина пригрозила ему не пирогом, а «взрослым разговором о благоразумии», и он остался охранять дом с выражением мученика.

— Они идут за нами, — сказала Лира.

Каэль сразу поднял руку, останавливая отряд.

— Кто?

Девочка смотрела в окно кареты.

— Не люди.

Илария побледнела.

— Первые?

Лира покачала головой.

— Нет. Те, кого забыли после первых.

Эвелина выглянула.

Вдоль дороги, между белыми стволами дальних ив, стояли тени.

Не страшные. Не враждебные. Разные. Мужчины, женщины, дети. Некоторые с крыльями. Некоторые без. Одни с гордыми лицами, другие — с опущенными головами. У всех на груди или руках мерцали знаки, неполные, стёртые, зачёркнутые, будто когда-то их пытались удалить из самой памяти мира.

Они не приближались.

Просто смотрели на карету.

Лира тихо сказала:

— Они хотят быть названными.

Эвелина медленно сжала её руку.

— Будут.

Тени вдоль дороги склонили головы.

Илария заплакала беззвучно.

Каэль подъехал к окну кареты.

— Что там?

Эвелина посмотрела на него через темноту.

— Свидетели, которых Селеста не сможет запугать.

Он оглянулся на пустую, как ему, вероятно, казалось, дорогу. Но белая ветвь в его чёрном знаке вспыхнула, и Каэль застыл.

Может быть, он тоже увидел.

Или наконец начал слышать.

Когда они подъехали к Белой Иве, дом сиял.

Не ярко. Не празднично. Спокойно, глубоко, всеми окнами, где горел живой свет. Дети высыпали на крыльцо, несмотря на запреты. Рен стоял впереди, скрестив руки, и всем видом показывал, что совершенно не волновался. Брина вытирала глаза уголком передника и утверждала, что это дым от кухни. Мира посмотрела на Иларию, потом на Эвелину, потом сказала:

— Ну что ж. Если уж приводить домой неприятности, то хотя бы полезные.

Илария опустила голову.

— Я заслужила это.

— Конечно, заслужили, — сухо ответила Мира. — Но у нас в доме даже заслуженное не всегда выдают сразу. Иногда сначала дают ужин.

Эвелина посмотрела на Миру с благодарностью, которую та немедленно сделала вид, что не заметила.

Поздно ночью, когда Иларию разместили в западной гостевой комнате под надзором Брины, а дети наконец разошлись, Эвелина вышла в северный сад одна.

Так она думала.

Каэль нашёл её у чёрных ворот.

Щель стала шире.

Теперь в неё можно было просунуть ладонь.

— Ты не должна быть здесь одна, — сказал он.

— Я не одна.

— Я имел в виду живых.

Она повернулась к нему.

Он стоял в нескольких шагах, усталый, с тенью новой памяти в глазах. Сегодня он узнал, что дал ей клятву равной драконицы. Узнал, что мать стёрла часть его памяти. Узнал, что его обещание детям было глубже крови. И всё же не пришёл требовать сочувствия.

Просто стоял рядом.

Не впереди.

Эвелина посмотрела на ворота.

— Завтра всё изменится.

— Да.

— Если Совет признает старую клятву, они захотят решить, что я должна делать.

— Да.

— Селеста попытается представить меня угрозой.

— Да.

— И если Илария испугается…

— Я видел её лицо. Она не испугается сильнее, чем уже испугалась себя.

Эвелина взглянула на него.

— Это звучит почти мудро.

— Не привыкай. У меня сегодня редкое состояние: память вернулась, гордость ушиблена, спорить сил мало.

Она не удержалась.

Улыбнулась.

Совсем немного.

Каэль увидел.

И не стал хвататься за эту улыбку как за прощение. Только тихо выдохнул, будто ему подарили не надежду, а возможность просто пережить ещё одну минуту.

Из-за ворот донёсся