Плененная поневоле - Алекса Аверина

До боли захотелось прикоснуться к ним, почувствовать, ту самую теплоту женских рук, маминых рук. И дотрагиваюсь… Беру ее руку в свои, глажу, а затем, наклоняюсь и прислоняюсь к ней щекой. Глаза закрываю. От трепета в душе, слеза катится по виску, падая в ладонь этой женщины.

— Моя мама… Ее не стало четыре года назад. Но я помню ее руки, они такие же, как у Вас. Очень красивые и заботливые.

Болезненные воспоминания нахлынули, и почему-то, решаюсь ей их рассказать. Мне так стало вдруг это необходимо.

— Когда мне было грустно, она всегда клала мою голову себе на колени. — и я кладу свою голову, вместе с ее же ладонью, к ней на колени. — Вот так, как сейчас. А второй, гладила по моим волосам. — беру ее вторую руку и кладу себе на голову. Придерживаю ее сверху своей рукой.

И в сердце резко защемило, губы задрожали.

— Я рассказывала ей, о своих переживаниях и проблемах. — голос тоже задрожал, тоньше стал, всхлипываю. — И они все испарялись, тут же, когда она успокаивала, гладила и давала советы. — вспоминаю и плачу, слезы роняю в ее ладонь. — Как же мне не хватает сейчас ее поддержки.

Хочется поплакаться, рассказать все о том, что беспокоит, как маме когда-то. Но не решаюсь.

Имею ли я права находиться вот так с ней рядом? Разговаривать? Трогать? Что мне будет за эту мою смелость, если об этом узнают? Боюсь даже представить.

Лежу так на ее коленях несколько минут и молчу, тихонечко плачу, маму вспоминаю. Потом, убираю ее руку со своей головы и приподнимаюсь. Складываю их, как они и лежали.

— Спасибо Вам, — в глаза ей смотрю, вздыхаю прерывисто. — Мне так спокойнее стало, будто это моя мама была рядом и поддержала меня. — вытираю слезы.

— Мне очень тяжело тут, очень. Если Вы не против, я могла бы приходить к Вам? Вам наверно очень скучно так сидеть целыми днями и мне тут тоже нечем заняться. — думая, чем бы я могла бы быть полезной.

— Я могу книги Вам читать, разговаривать с Вами. Еще я очень хорошо играю на фортепиано, я бы вам играла, если бы… — задумалась.

— Как думаете? Если я попрошу у него, купить мне, хотя бы небольшой синтезатор, он купит? — это, наверно, я больше у себя сейчас спросила.

— Навряд ли… Но я попробую. Он у Вас очень добрый в душе, и если бы не он… — осекаюсь, не надо о плохом, не хочу ее расстраивать.

— Можно я буду приходить? Или я буду Вас расстраивать своим присутствием? — я не жду ответа, но мне кажется, что она бы была рада компании. Вот только не знаю, возможно, я ей боль приношу… А может она наоборот мне сочувствует и не хочет зла совсем? Вот этот вариант, мне очень отзывается в сердце. Она ведь мать, она не может желать мести чужому ребенку, чей бы он не был. Начинаю улыбаться ей.

— Я не ела очень давно и пить хочу. Не знаю, будут ли меня тут кормить? Поэтому, пойду на поиски кухни и стащу что нибудь. Надеюсь, меня не поймают. — смеюсь слегка. — Хорошего Вам вечера. Была очень рада знакомству. — тронула ее руку еще раз, беру свой графин с пола и встаю с колен. Направляюсь к дверям.

— Есть кто дома? — за дверью послышался незнакомый голос, точнее, я слышала его уже. Точно, слышала… Это вроде бы тот мужчина, которого Ренат дядей называл и просил не вмешиваться. Вроде он. Стою, выжидаю, пока он уйдет куда-нибудь.

— Дамир… Ренат… Валид…. - ему никто не отвечает, значит никого нет. Это с одной стороны хорошо. Вот бы и он ушел, тогда бы спокойно могла походить по дому.

Но он не уходит, а наоборот, его шаги приближаются. Боже… Он идет сюда? А если он меня тут увидит? Я совсем не знаю этого человека. Что же делать?

Осматриваю быстро комнату, в поисках, куда бы я могла спрятаться. Но шаги совсем близко, он вот вот зайдет. Быстро рванула за диван, присела, сердце колотится бешено. Может зря я так? Если заметит, что я прячусь, хуже же будет...

Дверь открывается. Дышать перестала, графин в руках сжимаю, что пальцы побелели. Губу закусываю. Как же я нервничаю…

— Катюша, дорогая, добрый вечер. — проходит в комнату. Лишь бы не сюда, лишь бы не сюда…

— Не скучаешь тут одна? А я тебе как раз гостинцы принес. Ждала меня? — гостинцы? Интересно стало, как и что она ест?

Слава Богу, он к ней пошел. А что, если он захочет ей почитать и за книгой пойдет? Паниковать начинаю еще больше.

— Тебе сегодня должны новую банку поставить. — слышу звук выдвигающего ящика. — Вот и она, отлично! Как, Катюш, чувствуешь себя? Лучше ли тебе с них? Пьешь, пьешь, а толку ноль. Как жаль, правда? — что-то мне не нравятся его разговоры, как то подозрительно все, как будто язвит. Брови хмурю и слушаю дальше.

— Ой, Катя, Катя, милая моя Катюша! Ничего личного… Ты же все знаешь и все понимаешь, так ведь? Прости старого дурака? Но нельзя нам выздоравливать, да? — выпучила глаза, рот рукой закрыла, чтобы ненароком себя не выдать. Что это значит? Как это нельзя? Напряглась вся, стараюсь тихо при тихо дышать.

— Так, сколько тут? Сколько уже успела принять? Посчитаю на всякий случай. — гремит банкой с таблетками. Слышу шаги в свою сторону и пытаюсь еще ниже нагнуться.

Страх испытываю неимоверный. Все, я точно попадусь, даже глаза зажмурила, в ожидании, что сейчас схватит. Но шаги остановились, и этот мужчина садится на диван. Как он только меня не заметил? Диван не такой уж и высокий. Он сейчас может даже дыхание мое услышать, ведь он так близко ко мне сидит, что даже в нос ударил его резкий запах одеколона.

Слышу, как по журнальному столику, рассыпается что-то мелкое, звонкое, и в большом количестве. Таблетки… Он их считать начинает вслух. Зачем? Что он хочет?

— …пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь. Ну, надеюсь, ничего страшного от пары штук не будет. — говорит уже себе под нос.

По звуку слышу, как в баночку засыпает таблетки, но они же на столе? А потом, как начинает собирать, те самые таблетки со стола. Встает, а мне уже кислорода не хватает, хочу вздохнуть полной грудью, но нельзя.

Слышу, как шаги отдаляются. Затем, звук смывающейся