Дочь звёздного палача - Элис Нокс

— Я лучше постою.

— Астра. — Голос стал тверже, не терпящим возражений. — Садись. Сейчас.

Тон не оставлял выбора. Я опустилась на самый край дивана, спина прямая, руки сжала на коленях так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу сквозь ткань штанов.

Орион сел напротив в кресло — не рядом, сохраняя дистанцию, безопасное расстояние. Наклонился вперёд, локти легли на колени, пальцы сплелись в замок. Ждал молча, давая мне время собраться.

Молчание растянулось между нами — тяжёлое, давящее, наполненное невысказанным.

Где начать? Как сказать то, что разрушит всё? Как объяснить необъяснимое?

— Я лгала тебе, — вырвалось наконец, резко, словно прорвало плотину. — С самого начала. С той секунды, как открыла дверь твоей камеры. О причине, почему освободила. О том, зачем мне в Хранилище. О… обо всём.

Орион не шевельнулся. Даже не моргнул. Просто продолжал смотреть — спокойно, выжидающе, давая пространство для слов.

— Продолжай.

Слова застряли болезненным комом в горле, отказываясь выходить. Руки задрожали сильнее.

— Артефакта нет, — выдавила я, заставляя каждое слово протиснуться сквозь сжатое горло. — Никакого древнего артефакта, который поможет воскресить мёртвых. Это была ложь. Полная, абсолютная ложь с самого начала.

Долгая пауза, тяжёлая как свинец.

— Знаю, — просто ответил Орион, и голос был абсолютно ровным.

Я дёрнулась, резко подняла взгляд, не веря услышанному.

— Что?

— Я знал, что ты лжёшь, — повторил он медленно, отчеканивая каждое слово. — С первого дня нашего путешествия. Может, раньше. Детали были слишком расплывчатыми, уклончивыми. История про артефакт воскрешения — слишком удобной, слишком идеальной. Ты избегала прямых вопросов. Отводила взгляд в ключевые моменты.

Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на широкой груди, но взгляд не отпускал.

— Тысяча лет — долгий срок, Астра. За это время учишься читать ложь. Видеть несоответствия. Чувствовать, когда тебе недоговаривают.

Воздух застрял где-то в груди, не давая нормально дышать. Он знал. Всё это время знал, что я лгу каждый божий день, и… не сказал ничего? Молчал? Ждал?

— Почему… — голос сорвался, пришлось начать заново. — Почему не спросил раньше? Не потребовал правды сразу?

Что-то тёмное и грустное мелькнуло в золотых глазах, исчезло прежде, чем я успела разобрать.

— Потому что надеялся, — признался он тихо, и в голосе прорвалась нотка чего-то болезненного, — что ты сама расскажешь, когда будешь готова. Что доверишься. Что между нами есть хоть что-то настоящее, не построенное на лжи и манипуляции.

Последние слова прозвучали как приговор.

Вина пронзила насквозь, острее любого клинка, выворачивая внутренности.

— Орион, я…

— Так зачем? — перебил он жёстко, и маска безразличия треснула, показав холодную ярость под поверхностью. — Какова настоящая цель? Что в Хранилище настолько важно, что ты готова рисковать жизнью? Моей жизнью и своей?

Момент истины. Точка невозврата.

Слова застряли на языке, отказываясь оформиться в звуки.

Как сказать? Как объяснить семь лет боли, вины, отчаяния?

— Там… там кое-кто, — начала я медленно, мучительно, подбирая каждое слово. — Кто-то, кого я должна вытащить. Кого Империя держит заточённым несправедливо уже семь лет. Семь долгих, бесконечных лет.

Голос предательски дрогнул, сорвался. Ком в горле не давал нормально говорить.

— Кто? — спросил Орион тихо, наклоняясь вперёд, золотые глаза впились в меня. — Астра, кто там? Кого ты ищешь?

Я закрыла глаза, набирая воздух полной грудью.

— Моя сестра.

Два слова. Всего два проклятых слова.

Но они повисли в воздухе как удар грома, заполнив собой всё пространство кают-компании.

Две секунды абсолютной, оглушающей тишины.

Орион замер — так резко, так внезапно, словно время остановилось вокруг него. Плечи окаменели, превратились в статую. Дыхание прервалось на полувдохе, застыло. Золотые глаза расширились — не просто удивление. Шок. Настоящий, неприкрытый, абсолютный шок.

— Что? — слово вырвалось хрипло, словно его ударили под дых, выбив весь воздух из лёгких. — У тебя… у тебя есть сестра?!

Голос был полон такого недоверия, словно я только что заявила нечто физически невозможное.

— Да, — прошептала я, не в силах смотреть ему в глаза дольше секунды.

— Сестра, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус, проверяя, реально ли оно, существует ли на самом деле. — У тебя есть сестра. Живая. И её держат в Хранилище.

Пауза, тяжёлая как могильная плита.

Он резко встал, словно сидеть стало физически невыносимо. Прошёлся по комнате быстрыми, резкими шагами. Провёл обеими руками по волосам, взъерошивая их.

Я видела, как напряглись плечи под тканью рубашки. Как сжались кулаки, костяшки побелели. Как остановился он у окна, глядя на полосы света, но совершенно точно не видя их.

Обрабатывал информацию. Переосмысливал абсолютно всё, что было между нами с самого начала. Каждое слово. Каждое действие. Каждый взгляд.

Понимал, насколько глубже, насколько чудовищнее шла ложь, чем он предполагал.

Я не дала ему заговорить первым. Слова прорвались сами, хлынули потоком сквозь слёзы, что уже жгли глаза.

— Мне было одиннадцать, — начала я, и голос дрожал так сильно, что едва узнавала его. — Одиннадцать лет, когда Империя пришла за нашей семьёй. За мной, отцом и… и Лианой.

Он не обернулся, но я видела, как ещё больше напряглась спина. Слушал, впитывая каждое слово.

— Мой отец был историком древностей. Изучал старые тексты, магию Вега, забытые легенды о богах и войнах. Не для захвата власти. Не для оружия. Просто чтобы понять. Вернуть знания, которые были потеряны столетия назад.

Я сглотнула болезненный ком, заставляя слова продолжать выходить сквозь боль.

— Кто-то донёс на него. Сказал Империи, что он ищет способы освободить заточённых богов. Что семья Вега планирует восстание против законной власти. Это была… частично правда. Отец действительно изучал древние печати заточения. Хотел понять, как они работают, что держит богов запертыми. Но не для того, чтобы разрушить систему.

Слеза скатилась по щеке, горячая, жгучая.

— Империя не стала разбираться. Не поверила объяснениям. Они пришли ночью, когда мы спали. Штурмовая группа — двадцать тяжеловооружённых солдат в полной боевой экипировке. Для одной семьи. Для учёного, одиннадцатилетнего ребёнка… и девятнадцатилетней девушки.

Голос сорвался на имени, которое не произносила вслух семь лет.

— Моей сестре Лиане было девятнадцать. Она всегда защищала меня. С тех пор, как я себя помню. Старшая сестра, которая прогоняла хулиганов, учила читать древние тексты, рассказывала сказки перед сном.

Я закрыла лицо дрожащими руками, но продолжала говорить сквозь пальцы, сквозь слёзы.

— Когда они ворвались, дом уже горел. Они подожгли его первым делом, чтобы выкурить нас, отрезать пути отступления. Я помню дым — густой, чёрный, въедающийся в лёгкие. Крики снаружи. Грохот рушащихся балок. Жар пламени, пожирающего всё.

Руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в