Дочь звёздного палача - Элис Нокс

Он сделал шаг ко мне, и каждое движение было контролируемым, точным, смертельно спокойным.

— Связанного. Послушного. Абсолютно безопасного раба без воли и права выбора.

Ещё шаг.

— Я прав?

Молчание растянулось между нами.

Я не могла говорить. Горло сжалось так сильно, что даже дышать было больно.

Лицо было мокрым от слёз, но голос не работал.

— Скажи мне, что я не прав, — голос стал тише, и в нём прорвалось что-то живое, болезненное. — Скажи, что я всё неправильно понял. Что это не так.

Он остановился в шаге от меня.

— Астра. — Имя прозвучало как мольба и проклятие одновременно. — Скажи, что ты не планировала продать меня как вещь.

Я открыла рот. Закрыла. Попыталась снова.

— Я… я не знала другого способа… — голос сорвался на шёпот, едва слышный.

Две секунды абсолютной тишины.

Орион замер, словно окаменел.

Затем — медленно, очень медленно — лицо исказилось.

Не яростью. Болью.

Чистой, незамутнённой, разрушительной болью.

— Значит, это правда, — прошептал он, и голос дрогнул впервые. — Ты действительно… всё это время…

Рука метнулась — я даже не успела вздрогнуть.

Удар кулаком по стене рядом с моей головой.

Металл взвыл, прогнулся внутрь с оглушительным грохотом. Вмятина глубиной почти в ладонь. Трещины побежали от точки удара во все стороны.

Я вжалась в переборку, сердце колотилось так громко, что слышала его в ушах.

Орион не отстранился. Застыл в этой позе — рука в стене, нависая надо мной. Дыхание тяжёлое, рваное.

Я видела, как напряглись все мышцы тела. Как задрожали плечи. Как сжалась челюсть так сильно, что я слышала скрежет зубов.

Он боролся с собой. Изо всех сил пытался удержать контроль.

— Полторы тысячи лет, — голос был хриплым, задушенным. — Полторы тысячи лет я сидел в темноте. В одиночестве. Мечтал только о свободе. О том, чтобы вырваться. О том, чтобы никогда больше не знать этого ужаса.

Пальцы медленно разжались, вытащил руку из вмятины. Костяшки были ободраны, кровь стекала по пальцам, капала на пол.

Он не замечал.

— А ты, — голос надломился, — ты решила выпустить меня из одной клетки, чтобы сразу же запихнуть в другую. Ещё хуже. Потому что из каменной камеры теоретически можно сбежать. А из уз Сил'тарен — никогда.

Орион резко отшатнулся, отвернулся, прошёл к центру комнаты.

Остановился, обхватил голову руками, пальцы впились в волосы.

— Ты планировала превратить меня в вещь, — голос был глухим, задушенным. — В товар для обмена с Империей. В доказательство концепции.

Руки опустились, сжались в кулаки.

— Знаешь, что началось бы, если твой план удался? — он медленно обернулся, и лицо было искажено болью и яростью. — ЧТО НАЧАЛОСЬ БЫ?!

Голос взорвался криком, эхом отразился от стен.

— ОХОТА! ГЕНОЦИД! Империя немедленно пришла бы за каждым заточённым богом! Освобождала! Связывала узами! Превращала в безвольных рабов! Создавала армию бессмертных слуг!

Он прошёлся, как зверь в клетке, руки тряслись от сдерживаемой ярости.

— Именно того, чего боялись наши предки! Именно того, из-за чего была та проклятая война! Порабощение божественных существ! Геноцид через лишение воли!

Остановился, развернулся ко мне.

— И ты была готова запустить это! Ради одного человека! Одной жизни! Готова обречь сотни, тысячи других на вечное рабство!

Голос сорвался на рык.

— Ты думала только о своей сестре! О своей боли! О своей вине! А на остальных — плевать! На тех, кто тоже заточён несправедливо! На тех, кого любят и ждут! На тех, кто пожертвовал собой!

Рука снова ударила по стене — с другой стороны. Ещё одна вмятина. Ещё кровь на костяшках.

— Они не имели значения! Только она! Только твоя Лиана! Весь мир мог гореть!

Он тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки.

Я медленно опустилась на колени прямо посреди комнаты, уткнувшись лицом в ладони.

— Прости. Прости меня, прости, прости. Я чудовище. Настоящее чудовище. Я действительно использовала тебя с самого начала. Наложила узы рабства, прекрасно зная, что это такое. Планировала хладнокровно продать, словно ты не живое существо, а просто товар на рынке. И теперь… теперь план и так рухнул безвозвратно. Лилит видела узы. Видела всё. Империя узнает. Они просто схватят меня, заставят работать на них до конца дней. Превратят в живое оружие массового порабощения богов.

Слёзы текли нескончаемым потоком, заливая лицо, капая на пол.

— Но даже если бы план каким-то чудом не рухнул… я всё равно не смогла бы довести до конца. Физически не смогла бы предать тебя. Даже ради неё. Даже ради Лианы, ради которой готова была на абсолютно всё семь лет подряд.

Голос сломался окончательно.

— Потому что ты стал важен. И это… это разрывает меня на части изнутри.

Тишина.

Долгая, тяжёлая, давящая тишина.

Орион всё ещё стоял неподвижно. Даже не дышал, казалось. Статуя из камня.

Секунды растягивались в вечность. Каждая казалась часом.

Я ждала — нового крика, обвинений, взрыва ярости. Чего угодно.

Но он просто молчал. И это молчание, эта абсолютная тишина была страшнее любых слов, любого гнева.

— У меня только один вопрос, — произнёс он наконец, и что-то в тоне заставило кровь застыть в жилах.

Не гнев. Не ярость. Не берсерк.

Холод. Абсолютный, леденящий до костей, убийственный холод в золотых глазах. Лицо было маской — красивой, безэмоциональной, мёртвой.

— Почему, — каждое слово капало ледяным презрением, резало как лезвие бритвы, — ты не попросила?

Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, хотя узы не давали ему причинить физический вред.

— Почему не пришла ко мне в ту проклятую камеру и не сказала простую, элементарную правду с самого начала? — Голос становился громче, жёстче с каждым словом. — "У меня есть сестра. Её держат в Хранилище несправедливо за преступление, которого она не совершала. Помоги освободить её, пожалуйста". Без уз. Без лжи. Без манипуляций. Просто… попросила. По-человечески.

Ещё шаг, нависая надо мной.

— Я бы помог, — каждое слово било как удар в солнечное сплетение. — Без всякого торга. Без манипуляций. Без контроля. Просто потому, что это чертовски правильно! Потому что освобождать невинных людей из Хранилища — это именно то, что я планировал делать после побега!

Он прошёлся к столу, схватился за край столешницы обеими руками. Голова опущена, плечи вздымались от тяжёлого дыхания.

— Знаешь, что самое обидное во всём этом? — не смотрел на меня, голос был глухим. — Самое чертовски болезненное?

Пауза, тяжёлая как надгробная плита.

— Я начал тебе доверять, Астра. — Голос дрогнул, показав живую боль под маской ярости. Начал думать, что ты не просто хозяйка на другом конце невидимой цепи. Что между нами есть что-то настоящее. Что-то, что