Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

деревом. Солнечный свет падал через узкое окно и ложился на ряды мешков.Ливия медленно прошла вдоль стены.Она трогала мешки, проверяла бочки, поправляла таблички.Порядок.Она всегда любила порядок.Когда всё лежит на своих местах, голова работает быстрее.— Вы проверяете хозяйство так, будто собираетесь оставить его идеальным.Она обернулась.Адриано стоял в дверях.Без плаща. В тёмной дорожной куртке, запылённой после дороги.— А разве не так?— Вы уезжаете.— Именно поэтому.Он подошёл ближе.— Большинство людей перед уходом перестают заботиться.— Большинство людей ленивы.— А вы?— Я упряма.Он усмехнулся.— Это я заметил.Ливия закрыла сундук.— Вы говорили с Беатриче?— Да.— И?— Она уже готовит документы для вашего выхода из монастыря.— Значит, всё официально.— Почти.Она оперлась о стол.— Почти?— Есть один вопрос.— Какой?— Ваше путешествие.— Что с ним?— Оно может занять больше времени, чем вы думаете.— Почему?Он достал из сумки карту.Развернул её на столе.— Смотрите.Ливия наклонилась.На карте были отмечены города.Равенна.Римини.Анкона.Венеция.— Один из ваших кораблей сейчас в Римини, — сказал он.— Я знаю.— Второй должен прийти из Анконы.— Когда?— Через месяц.Она подняла глаза.— Значит, мы должны быть там к этому времени.— Именно.— Сначала Равенна.— Да.— Нотариус.— Да.— Потом порт.— Да.Она улыбнулась.— Мне нравится этот план.Он смотрел на неё внимательно.— Вы говорите так, будто собираетесь вести армию.— Я собираюсь вести корабли.— Это почти то же самое.— Тогда всё хорошо.Они вышли во двор.Сёстры работали в саду.Кто-то собирал яблоки.Кто-то обрезал травы.Кто-то таскал корзины.Когда Ливия прошла мимо, несколько послушниц выпрямились.— Сестра Ливия.— Да?— Мы пересчитали мёд.— И?— Получилось больше, чем в прошлом году.Она улыбнулась.— Я говорила, что пчёлы — хорошая идея.— Мы сомневались.— Я помню.Они засмеялись.Адриано наблюдал за этим молча.Потом сказал тихо:— Вы действительно изменили это место.— Я просто навела порядок.— Нет.— Да.— Они слушают вас.— Они умные.— Они доверяют вам.Она посмотрела на сад.— Это взаимно.Вечером Беатриче позвала её в свою келью.Комната была освещена свечами. На столе лежали бумаги.— Сядьте.Ливия села.Беатриче взяла один из документов.— Это письмо для нотариуса в Равенне.— Спасибо.— Здесь подтверждение вашего выхода из монастыря.— Я понимаю.— А здесь…Она положила на стол небольшой мешочек.— Деньги на дорогу.Ливия удивлённо подняла бровь.— Матушка…— Не спорьте.— Но…— Это не милостыня.— Тогда что?— Инвестиция.Ливия тихо рассмеялась.— Вы становитесь похожи на меня.— Это пугает.Они посмотрели друг на друга.Потом Беатриче сказала тихо:— Вы уезжаете через три недели.— Так скоро?— Да.— Хорошо.— Вы готовы?Ливия подумала.— Думаю, да.— Тогда идите отдыхать.— Почему?— Потому что впереди у вас длинная дорога.Когда она вышла из кельи, во дворе было тихо.Небо потемнело.Звёзды только начинали появляться.Адриано стоял у колодца.— Вы всё слышали? — спросила она.— Нет.— Тогда почему вы здесь?— Я ждал.— Чего?— Когда вы выйдете.Она остановилась рядом.— Мы уезжаем через три недели.— Я знаю.— В Равенну.— Да.— Потом в Римини.— Да.Она посмотрела на него.— Вы готовы?Он усмехнулся.— С вами — никогда.— Это честно.— Но я всё равно поеду.— Почему?Он несколько секунд молчал.Потом сказал:— Потому что мне интересно, что вы сделаете дальше.Ливия улыбнулась.— Тогда готовьтесь.— К чему?— К тому, что будет шумно.Он тихо рассмеялся.— Я не сомневаюсь.И они стояли рядом у колодца, слушая ночной монастырь.Где-то вдалеке хлопнула дверь кухни.В саду шуршали листья.А впереди уже начиналась дорога, которая выведет Ливию за ворота Санта-Кьяры и приведёт туда, где её ждут города, корабли и совсем другая жизнь.

Три недели, оставшиеся до отъезда, сжались и растянулись одновременно.С одной стороны, время вдруг побежало слишком быстро.С другой — каждый день был так плотно набит делами, разговорами, распоряжениями и внутренним беспокойством, что Ливии казалось: она проживает не осень, а сразу несколько маленьких жизней подряд.Монастырь теперь смотрел на неё иначе.Не как на странную, шумную послушницу, которую Бог зачем-то прислал в стены Санта-Кьяры, а как на человека, который скоро уйдёт, и от этого каждая мелочь — её шаги по галерее, голос на кухне, привычка самой проверять кладовую, даже то, как она щурится на солнце, когда выходит во двор, — уже понемногу становилась памятью.Ливия поняла это в тот день, когда Костанца без всякого ворчания сама пересчитала муку и потом, неловко почесав шею, сказала:— Я уже умею без тебя.И это прозвучало не гордо.Грустно.Ливия стояла у стола, перебирая сушёные яблоки и отбраковывая те, в которых пошла плесень.— Это хорошо, — ответила она.— Не очень.— Почему?Костанца тяжело опустилась на лавку. Большая, сильная, раскрасневшаяся от жара кухни, от постоянных печей, от жизни — она вдруг показалась Ливии старше, чем обычно.— Потому что ты уедешь, и мне придётся снова терпеть этих дур без права звать тебя на помощь.— Ты и так всех строишь лучше меня.— Не ври.— Я не вру. Я просто редко делаю комплименты бесплатно.Костанца фыркнула, но не так бодро, как обычно.На печи булькал суп из чечевицы с луком, репой и остатками вчерашней солёной свинины, предназначенной для редких дней, когда монастырю позволялось больше обычного. Воздух в кухне был густым от запаха хлеба, горячего теста, дыма и сушёных трав. За окнами шёл мелкий осенний дождь, и по подоконнику стучали редкие капли.Ливия вдыхала всё это — и уже почти болезненно понимала, что будет скучать.Не по стенам.Не по уставу.Не по колоколам.А по этой кухне, по ворчанию Костанцы, по тому, как Джулия закатывает глаза на её распоряжения, по тихой растерянности Агнеты, которая за год стала куда увереннее, но всё ещё временами смотрела на мир так, будто он может в любой момент превратиться в задачу, к которой она не готова.— Перестань делать такое лицо, — буркнула Костанца.— Какое?— Будто у тебя сейчас сердце треснет.Ливия подняла голову.— У меня не трескается сердце.— Да ну?— У меня характер.— Он тоже иногда трещит.Ливия хотела огрызнуться, но не стала. Только усмехнулась и бросила в корзину ещё одно яблоко.— Я всего лишь думаю.— Вот этого я и боюсь.— Почему?— Потому что когда ты думаешь, потом всем приходится бегать.На этот раз Ливия всё-таки засмеялась.Больше всего забот принесли не бумаги и не деньги.С ними, как ни странно, всё оказалось понятнее.Бумаги лежали в рабочей келье Беатриче аккуратными связками. Перевязанные шнуром, с восковыми печатями, с короткими надписями рукой Адриано: «для нотариуса», «для портовой канцелярии», «свидетельство», «опекунские записи». Всё это выглядело солидно, тяжело, надёжно. Бумажная броня против мира, который веками привык считать женщину приложением к фамилии, дому или браку.Нет.Настоящая головная боль началась с одежды.— Я не поеду в этом, — сказала Ливия, стоя посреди швейной и держа двумя пальцами очередное платье цвета унылой овечьей шерсти.Сестра Доменика, ведавшая швейной после того, как Франческу увели,