Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

подняла на неё короткий, терпеливый взгляд.— Это хорошее дорожное платье.— Это хорошее наказание за грехи.— В нём прилично ехать.— В нём прилично умирать от тоски.Доменика поджала губы. Невысокая, сухая, с носом, похожим на клюв, и руками настолько ловкими, что они, казалось, могли зашить порванную душу, если бы та была из льна, она уже месяц пыталась подобрать для Ливии вещи, подходящие одновременно для дороги, нотариуса, порта и статуса молодой наследницы, которая не должна выглядеть ни оборванкой, ни размалёванной павой.Получалось с переменным успехом.— Вы едете не на праздник, — заметила Доменика.— Я еду за своим.— Именно поэтому всё должно быть благопристойно.Ливия вздохнула.По швейной плыл сухой запах ткани, мелованного льна, шерсти, старых сундуков, лаванды, которую клали в складки, чтобы отгонять моль. У окна сидела Агнета и перебирала ленты так осторожно, как будто держала в руках не тесьму, а дорогие реликвии.— А что если сделать верхнее платье тёмно-синим? — спросила Ливия.Доменика подняла бровь.— Тёмно-синее требует хорошей краски.— У нас есть хорошая краска. Я сама платила за индиго с весенней продажи трав.— Это было на аптекарские нужды.— Это было на то, что я считала нужным.Доменика уставилась на неё.Агнета поспешно опустила глаза в ленты, чтобы не рассмеяться.— Вы уже не настоятельница? — сухо спросила Доменика.— Пока нет. Но у меня хорошие амбиции.В углу швейной прыснула Джулия, пришедшая якобы за починкой рукава, а на самом деле, конечно, чтобы посмотреть, как Ливия спорит с иголками, нитками и женской обстоятельностью.— Я бы на месте ткани сама сдалась, — заметила она.— Я и есть на месте ткани, — бросила Ливия. — И не сдаюсь.В итоге компромисс всё же нашли.Два дорожных платья.Одно из плотной тёмно-синей шерсти, почти строгое, но с хорошим кроем, который не делал из неё унылую тень монастыря.Второе — тёплого коричнево-оливкового оттенка, удобное для пути, с крепкими швами, глубокими складками и рукавами, в которых можно было не только выглядеть прилично, но и, при необходимости, дать человеку по физиономии, не запутавшись в ткани.— Вот это уже похоже на человека, — сказала Ливия, когда примерила первое.Доменика обошла её кругом, дёрнула за шов на плече, поправила ворот и отступила.— Это похоже на молодую благородную женщину.— Почти то же самое.— Нет.Ливия посмотрела на своё отражение в маленьком полированном зеркале.Девушка оттуда смотрела уже иначе, чем в день пробуждения. Всё та же тонкая талия, длинная шея, густая коса, светлые глаза. Но движения стали увереннее. Подбородок держался выше. В лице появилась не девичья растерянность, а взрослое упрямство.Она сама изменила это лицо.Или, вернее, научилась им пользоваться.— Хорошо, — сказала она. — Оставляем.— Наконец-то, — пробормотала Доменика так, будто пережила тяжёлую болезнь.Беатриче вызвала её к себе через два дня.В келье настоятельницы пахло воском, сухой бумагой и тем особым холодом, который бывает только в каменных помещениях, где люди думают слишком много и почти не спят.На столе лежали две дорожные сумки и свёрнутый в трубку перечень.— Это что? — спросила Ливия.— Список.— Ненавижу списки, которые мне показывают с таким лицом.— А я ненавижу людей, которые собираются в дорогу без списка.Ливия присела напротив.— Слушаю и повинуюсь.Беатриче развернула свиток.— Две перемены одежды. Тёплый плащ. Нижнее бельё. Платки. Личный нож. Иголки. Нить. Лекарственные травы на дорогу. Деньги отдельно в двух местах. Копии бумаг — не вместе с оригиналами. Молитвенник.— Молитвенник зачем?— Чтобы не забывали, что вы женщина.Ливия подняла бровь.— Какая изящная логика.— Не спорьте. В дороге на вас будут смотреть.— На меня и здесь смотрят.— Не так.Ливия откинулась на спинку стула.В окне серело небо. Дождя не было, но свет был влажным, плотным. Во дворе стукнула крышка колодца, кто-то крикнул на кухне, и сразу же ответила Костанца — судя по тону, не словом, а целым приговором.— Вы нервничаете, — сказала Ливия.Беатриче не оторвала взгляда от списка.— Конечно.— Из-за бумаг?— Нет.Ливия молчала.— Из-за вас, — сказала наконец аббатиса.Вот тут Ливия удивилась по-настоящему.Беатриче подняла голову. Серые глаза смотрели прямо и сухо, как всегда, но в них не было обычной ледяной защиты. Только честность.— Вы слишком быстро привыкли жить здесь как у себя, — сказала она. — А теперь слишком быстро уходите.— Мне казалось, это должно вас радовать.— И радует. И тревожит. Одновременно.Ливия ничего не ответила сразу. Только посмотрела на стол, на список, на две сумки и вдруг очень ясно поняла, что эта женщина действительно привыкла к её присутствию. К шуму, спору, пользе, к постоянному ощущению, что в любой хозяйственной беде можно позвать Ливию, и через полчаса беда уже будет организована, построена и отчитана по пунктам.— Я не исчезну, — сказала она тихо.— Для этого вам придётся сначала остаться живой, упрямое дитя.— Матушка.— Не спорьте хотя бы сейчас.И это прозвучало так неожиданно мягко, что Ливия на секунду опустила глаза, чтобы не показать, как её тронуло.— Хорошо, — сказала она. — Не буду.Беатриче кивнула.— Адриано выезжает с вами в день после вашего восемнадцатилетия. Сначала до Равенны. Там вы останавливаетесь у вдовы Аделаиды Спини — она моя старая знакомая, держит приличный дом на окраине города и не задаёт лишних вопросов. Затем вы идёте к нотариусу. Потом — к вашему дому. Только потом решаете, когда ехать в Римини.Ливия медленно улыбнулась.— Вы всё уже решили без меня.— Я всё подготовила без вас. Это разные вещи.— Снова ещё одна болезнь. Вы с ним точно родственники по характеру.— Не льстите ни ему, ни мне.— А то что?— А то я начну думать, что вы скучаете раньше времени.Ливия засмеялась.— Вот за это я по вам и буду скучать.Беатриче покачала головой, но уголок её рта всё же дрогнул.Адриано теперь бывал в монастыре чаще.Не постоянно. Но достаточно, чтобы перестать казаться исключительно «гостем из мира снаружи». У него уже была своя дорожка от ворот к гостевому дому, свои привычки в саду, своё место за столом Беатриче, своя кружка тёплого вина с мёдом, которую Костанца ворчливо признавала «подходящей для человека с таким лицом».— С каким? — спросила однажды Ливия.— С таким, будто он родился с недоверием и уже потом научился есть.Ливия расхохоталась так, что опрокинула ложку.И всё же присутствие Адриано в монастыре оставалось заметным не только для неё.Когда он проходил по двору, послушницы чуть тише говорили.Сёстры поправляли покрывала.Младшие старались не смотреть, старшие — наоборот, смотрели очень внимательно, будто по одному его шагу могли понять, чем закончится история Ливии.Ливия же изо всех сил делала вид, что никакой особой истории