Пиратки - Пенелопа Дуглас

я теперь вижу, полностью обнажено, заставляя их обоих дрожать. Их руки скользят, его грудь прижата к ее груди, но они не целуются и не трогают друг друга пальцами. Просто трутся, а машина помогает своей вибрацией.

Наконец, она слегка откидывается назад, открывая свое тело для него, пока гул толпы нарастает, низкий и глубокий. Дрожь машины заставляет ее грудь покачиваться, а он держит ее за бедра, «трахая» ее без проникновения.

– Почему они делают это на глазах у всех? – спрашиваю я.

– Потому что это заводит, – отвечает он без колебаний. – Когда смотрят на тебя, и когда ты смотришь.

– Тебе нравится на это смотреть?

Он молчит, и когда я смотрю на него, он наблюдает за мной.

– Что–то вроде того.

Его зеленые глаза изучают меня, но затем он прочищает горло и снова поворачивается к толпе.

– Люди здесь не объясняют своих поступков, Дилан. – Он на мгновение закусывает внутреннюю сторону губы. – Они делают вещи не потому, что это приятно. Они делают их, потому что знают, что обречены.

Как будто не все это знают. А мы?

Он продолжает:

– Буря, которая разрушила этот город больше двадцати лет назад, научила их, что почти все находится вне нашего контроля, и время – это все, что у нас на самом деле есть. Его запас ограничен, и купить больше нельзя. Сегодня – лучший день в жизни Фэрроу, Дилан.

Но я смотрю не на Фэрроу. Я смотрю на Хантера.

– Если он проснется завтра, – его голос опускается до шепота, – это снова будет лучший день в его жизни.

Мое сердце колотится в груди, я едва дышу. Губы Хантера продолжают шевелиться, и мне кажется, я слышу, что он мне говорит, но я не осознаю этого, просто смотрю на него.

Я позволяю глазам скользить по его волосам. Они разлетаются в разные стороны, светлые, но кажутся чуть темнее – может, мокрые? – спадают на виски и лоб, почти попадая в глаза. Изогнутые брови, прямой нос, выразительные губы… Его скулы стали резче, отчего лицо кажется овальным, пока он не напрягает челюсть, и тогда он превращается из…

Из римского сенатора в римского легионера.

Мне нравится, как он на них смотрит. Мне нравится, как он смотрит на мир. Я вспоминаю, как мы сидели в его машине у озера, под дождем, и разговаривали. Это все, что нам было нужно. Мы, тот вид и пара банок газировки.

Я моргаю, снова поворачиваясь к костру. Толчки Фэрроу становятся медленнее, глубже, интенсивнее, а ее стоны – громче. Пот блестит на его спине. Она кончает.

Мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы.

– Думаешь, тебе понравилось бы, если бы на тебя так смотрели?

Я жду его ответа и уже почти думаю, что он не ответит, когда он наконец говорит:

– Я бы никогда не стал делать что–то подобное.

– Нет, стал бы.

Я чувствую его взгляд на себе и встречаю его.

– Люди способны почти на все, если будут подходящие обстоятельства или мотивация, – говорю я.

– А ты бы так смогла?

Я почти улыбаюсь. Не потому, что мой ответ смущает меня, а потому что у меня давно не было настолько волнительного разговора с парнем.

Я скучала по Хантеру.

– При наличии подходящих обстоятельств или мотивации… – наконец отвечаю я.

Я не смотрю на него снова, уходя и направляясь обратно тем же путем. Я не могу вернуться в дом, потому что у меня нет байка. Они оставили его в Глотке Филана, наверное, в качестве наказания за побег.

Но я и не хочу смотреть, как Фэрроу кончает в свои джинсы, хотя вопли девушки проносятся за моей спиной, будто она борется за «Оскар».

Я направляюсь обратно к байкам, в какое–нибудь тихое место, чтобы позвонить Аро и рассказать ей, как я сегодня провела день в качестве заложницы. Сначала отправляю Ною сообщение, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Все ок, – пишет он. – Давай знать в следующий раз. Буду рядом.

Я ухмыляюсь. Ной не станет ждать никаких приглашений от Фэрроу Келли.

Я собираюсь позвонить Аро, но поднимаю глаза и вижу Томасин Дитрих. Все называют ее Томми, для краткости. Парень с темными волосами до плеч прижимает ее к дереву и целует так, будто хочет проглотить.

Я замедляю шаг, разом замечая, что его руки ползают по ней в тех местах, где им не место. Она целует его в ответ, ее волосы совершенно белые, синие кончики недавно подкрашены, но ее руки прижаты к его груди, будто она решает, оттолкнуть его или нет.

Пока что – нет.

Мой телефон звонит, и она открывает глаза, когда слышит его и встречается со мной взглядом через его плечо, пока его язык роется у нее во рту.

Я опускаю глаза и вижу на экране имя Кейда.

Но как раз в этот момент тот педофил, что целует Томми, начинает засовывать руку ей под футболку. Не знаю, старше ли он меня, но он точно не такого возраста, как она.

Она показывает мне средний палец, я игнорирую звонок Кейда и бросаюсь к ней.

Она отталкивает парня, готовясь к моему нападению, но вместо этого я хватаю его за плечо и вгоняю колено ему прямо между ног. Он рычит, а я сверлю его взглядом:

– Ей четырнадцать лет. Как тебя зовут?

У него наворачиваются слезы, он держится за промежность, и хотя он не отвечает, он также не выглядит удивленным. Он знает, кто она. Все знают, кто она. Он тяжело дышит, рывком огибает меня и, пошатываясь, удаляется от нас обеих.

Томми сжимает кулаки, в ее синих глазах – ярость.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Иди к черту.

И она разворачивается и убегает.

Я бы рассмеялась, потому что она Пиратка. Мы крепкие.

Но она крепкая не потому, что ее такой воспитали. Она ожесточилась, и это прямое следствие того, что ей приходится приезжать сюда, чтобы чувствовать хоть какое–то принятие, которого ей не хватает дома.

Телефон звонит снова, и я вижу имя Кейда.

Он скажет мне вернуться домой. Он не будет милым.

Глубоко вдыхая, я провожу пальцем по экрану и подношу телефон к уху.

– Привет.

– Тебя забрать домой?

Я слегка улыбаюсь.

– Нет, я в порядке.

Он говорит мягко. Обычно он бы не спрашивал. Он просто сказал