Как мама меня богатому дракону продала - Александр Шугарт

ящика, прижимая к груди обожженную руку. Я добралась до него почти на ощупь, потому что дым уже ел глаза. Он пытался подняться и не мог. Я схватила его под плечи, он попытался встать. На третьем шаге нас обоих перехватил Рейнар и вынес бы сразу двоих, если бы я в этот момент не увидела дальнюю нишу.

Старая бочка южного склона стояла там, где отец велел ее не трогать даже после смерти. Последняя из партии того года, когда он еще был жив и внезапно перестал говорить о южном склоне при посторонних. На ее боку темнела отцовская печать — лоза вокруг каменного круга, такая же, как на старшем родовом договоре. Красные линии уже пробрались совсем близко к воску, ползла тонкая дрожащая трещина.

На секунду я застыла, потому что теперь понимала слишком много. Если этот знак сохранится, то у нас будет материальный оттиск рода, связанный с землей и тем самым источником, ради которого Роут разворошил нашу жизнь.

Не ходи туда без меня, Эви…

Голос отца раздался словно совсем рядом.

Я рванула в ее сторону, когда дракон ппередавал Дорну работника. Рейнар немедленно побежал следом, закрывая меня собой от красной паутины, и каждый его шаг оставлял в дыму золотой след. Я прижимала отцовскую печать к груди так крепко, что край воска впивался в ладонь. Жар стал невыносимым у самой бочки; красная магия шипела, тянулась к моему запястью, будто узнала живую привязку и решила, что проще сжечь ключ вместе с замком.

Приложила отцовскую печать к старому знаку на бочке, но ничего не произошло. На миг стало так страшно и одиноко, что я даже не услышала крика дракона. Он требовал, чтобы я уходила.

Потом под ладонью ответила… земля. Холодом глубоко под южным склоном, вкусом терпкого вина на языке, памятью о папиных руках, которые когда-то ставили этот знак. Темно-бордовый оттиск вспыхнул, красная вязь отпрянула, но не исчезла. Она ударила в ответ, и балка над нами треснула.

Рейнар толкнул меня вниз раньше, чем я успела понять. Он закрыл меня собой, удар пришелся ему по спине и плечу, и звук был таким, что у меня внутри все оборвалось. Глухой драконий рык боли, который прошел через каменные стены и заставил красное пламя на мгновение сжаться.

— Рейнар!

Он стоял надо мной на одном колене, упираясь рукой в пол. На разорванной рубашке быстро появлялась кровь, чешуя поднялась по плечу, но не спасла полностью. Я потянулась к нему, забыв про печать, и он перехватил мое запястье слишком крепко.

— Держи знак, Эви.

— Ты ранен.

— Держи. Знак, — прорычал лорд.

Я стиснула зубы и прижала печать обратно. Темно-бордовый свет окреп, потянулся тонкой линией к моему запястью, к земле под нами.

— Папа, — выдохнула я сквозь дым, чувствуя себя совершенно безумной. — Если ты это спрятал для меня, то помоги мне. Умоляю… Помоги!

Свет дрогнул. Старый знак отделился от воска тонкой бордовой линией и лег на печать в моей руке, будто всегда должен был быть там. В ту же секунду красная порча взбесилась, бросилась по стенам к нише, к нам, к выходу, и Рейнар поднялся.

Вот тогда я увидела его силу по-настоящему. Не всю, наверное. Полной силы дракона этот погреб бы не пережил. Но было достаточно увиденного, чтобы понять, почему древние роды боялись Валльгардов и почему Совет так старательно говорил с ним вежливо.

За его спиной раскрылись не настоящие крылья, а золотые, сотканные из жара и тени; чешуя потемнела до черного блеска, глаза стали совершенно нечеловеческими. Он вдохнул дым, красный огонь, чужую магию, будто все это было воздухом, который ему не нравился, и выдохнул золото.

Золотой жар не тронул дерево, не ударил по людям у выхода. Он вошел именно в красные линии и начал вытаскивать их из погреба, как вытаскивают ядовитые нити из раны. Порча визжала без звука, скручивалась, чернела, осыпалась сухим пеплом. Рейнар стоял между мной и огнем, раненый, злой, огромный даже в человеческом теле, и я не могла отвести взгляда.

— К выходу, — сказал он не своим голосом.

Я не спорила. Один раз в жизни проявила чудеса воспитания и побежала туда, куда велели, прижимая к груди отцовскую печать с новым бордовым оттиском. На полпути за нашей спиной рвануло, нас накрыло дымом и горячей волной. Рейнар догнал, закрыл меня рукой и остатком золотого крыла, вытолкнул наружу так, что я вылетела во двор на колени, стерла костяшки о камень и все равно не выпустила печать.

Мама плакала и одновременно всеми командовала, Дорн ругался над Рисом так, будто руганью можно пришить мальчишке обратно здравый смысл. Миль стоял у стены с папкой, прижатой к груди, и старался не шевелиться.

Я обернулась, вскочила и увидела, как из погреба выходит дракон. Рейнар был в саже, с разорванной рубашкой, кровью на спине и плечах и остатками золотого света за спиной. Пламя за ним уже умерло, оставив на камнях черный пепел чужой магии.

Ноги дрожали, в горле стоял дым, но мне было все равно.

— Ты ранен. Ранен, боги, ранен… — лепетала я в ужасе.

Мама добралась до нас с полотенцами и водой, а Рейнар рухнул на колени. Я понятия не имела, что делать, потому что паника накрыла с головой. Если бы он… Если бы умер. Если бы…

Мама была куда умнее, разрезала остатки рубашки у него на спине, ахнула, но не заплакала. Рана выглядела плохо: темная полоса от лопатки вниз, края уже затягивались золотом, но кровь все еще проступала. Я опустилась рядом и коснулась его руки, заглядывая в глаза. Он повернул ладонь, переплел наши пальцы и коротко сжал.

— Больно? — спросила я и всхлипнула. — Тебе больно… Ты меня спас.

Стук копыт у ворот прозвучал так неожиданно, что все повернулись разом. По дороге к винодельне въезжали черные кареты с синими печатями Совета. До полудня было далеко, рассвет только начинал сереть над южным склоном.

Первая дверца открылась, и на землю ступил магистр Роут. Он успел сделать всего три шага, прежде чем увидел погреб, Рейнара, меня. И печать в моей ладони.

Миль поправил очки, подошел к нам и сказал очень тихо, почти с удовольствием:

— Кажется, магистр прибыл проверить последствия пожара, о котором еще не должен был знать.

Глава двадцать шестая. В которой меня больше никто не продает

От меня пахло дымом, кислым вином, на ладонях были ссадины, а в кармане, завернутая в платок, лежала отцовская печать с