Как мама меня богатому дракону продала - Александр Шугарт

Пальцы нащупали мягкую ткань. Ленту… Кружево. Подвязку, боги. Я вспыхнула так, что могла бы без всякой драконьей помощи поджечь второй погреб.

— Рейнар Валльгард!

Он засмеялся по-настоящему, с таким живым, счастливым облегчением, что я на секунду забыла, как собиралась его убить.

— Ты хранил ее? — спросила я тихо.

— Да. В кармане после стола, а до того в ящике у кровати.

— Ты… ты воришка!

Он все еще смеялся, а я только что поняла, что дракон почти всю историю хранил мою подвязку как величайшую драгоценность. Мир был совершенно ненормальным.

— Я хотел вернуть раньше, — сказал Рейнар, пытаясь взять себя в руки. — Но каждый раз обстоятельства казались неподходящими.

Я посмотрела на лорда. На его смеющиеся глаза, на рану под камзолом, на руку, которая больше не пыталась ни удерживать, ни отпускать меня без спроса. И поняла, что если сейчас начну ругаться дальше, он будет смеяться еще счастливее, а я, скорее всего, начну смеяться вместе с ним.

Поэтому я сделала единственное разумное. Схватила его за ворот камзола, поднялась на цыпочки и поцеловала. Рейнар ответил сразу, горячо, страстно. Подвязка осталась зажатой между нашими ладонями, мама радостно ахнула у камина.

Ничего не загорелось на запястье больше, не подтвердило нашу связь, кроме моего собственного сердца и его рук на… Дракон, ну не при маме же опускать ниже! Когда я отстранилась, она смотрела на нас так сияюще, будто мне уже сделали предложение.

— Вот теперь хорошо, — сказала она. — Теперь прям хорошо. Я всегда знала, что драконы в семье — это хлопотно, но перспективно.

— Мама, пожалуйста, не развивай эту мысль.

Рейнар снова рассмеялся, я спрятала лицо у него на плече и решила, что, может быть, счастье не обязательно должно быть тихим. Иногда оно пахнет пирогом, дымом, вином и чуть-чуть скандалом.

Бонусная глава. Отец, я и земля

Я проснулась рано, еще до солнца, полежала несколько минут с открытыми глазами и прислушалась к тишине поместья. Рейнар сонно притянул меня ближе и уткнулся в шею, не желая отпускать. А я и не против была еще погреться в его руках.

Печать на запястье больше не горела договорной вязью и не нагревалась. Осталась тонкая бордовая отметина, почти незаметная при обычном свете. Через минут двадцать я все-таки поднялась, а когда умылась-оделась-расчесалась, Рейнар уже ждал у кареты. Черный камзол, собранные волосы, лицо чуть бледнее обычного после раны, которую он, конечно, называл царапиной.

Добравшись до винодельни, мы первым делом увидели маму, которая стояла в лиловом дорожном платье и держала корзину с пирогом, сыром и флягой с водой. Миль проверял документы в плоской кожаной папке, а Дорн, привлеченный к делу вопреки собственному желанию, стоял у ворот и ворчал под нос.

Южный склон утром выглядел очень красиво. Лоза тянулась ровными рядами, листья блестели после ночной росы, в низине еще лежал туман.

Если не знать, что под этой землей спрятан источник, ради которого подделывали договоры, травили вино, угрожали поверенным и пытались сжечь погреб, можно было бы решить, что это обычный участок винодельни. Капризный, каменистый, слишком холодный внизу и слишком горячий сверху.

Нижний ход к ледяному колодцу был там, где я и помнила: за старой дренажной канавой, под разросшимся кустом дикого шиповника. В детстве я видела эту плиту один раз. Отец тогда нес фонарь, я пыталась идти след в след, а он вдруг остановился, развернулся и велел мне пообещать, что я не буду подходить сюда одна.

Я тогда обиделась, конечно, решила, что он считает меня маленькой. Теперь стояла перед тем же входом и впервые думала, что он, может быть, боялся не за меня, а за то, что за мной придут.

Рейнар и Дорн убрали камни, а Миль стоял чуть в стороне и фиксировал состояние входа. Мама держала корзину и тревожно смотрела на плиту, не вмешиваясь. Я видела, как она прикусывает губу и иногда вытирает украдкой уголки глаз. Так что в итоге обняла и поцеловала в щеку.

Когда плита наконец сдвинулась, из темноты пахнуло холодом. Каменные ступени уходили вниз, стертые посередине. По стенам тянулись корни, похожие то ли на виноградную лозу без листьев, то ли на давно высохшие вены. Я подняла фонарь, но свет почему-то ложился на первые ступени и дальше будто вяз в темноте.

— Там есть воздух, — сказал Рейнар после короткого молчания. — Старый ход не запечатан полностью.

— Тогда тем более хорошо, что пирог с нами, — буркнул Дорн. — Если что, умрем не голодными.

Миль посмотрел на него с явным желанием внести это в протокол, но сдержался. Рейнар первым спустился на две ступени, проверил камень ладонью и оглянулся на меня. Я знала, что он хочет идти впереди, разумеется. Дракон, раненый или нет, и его естественное состояние рядом со мной — защищать.

Каменный ход вел не прямо, а широкими кругами, будто спиралью обходил что-то в глубине. В стенах попадались старые ниши для ламп, но масло в них давно высохло. Иногда под пальцами проступали вырезанные знаки: лоза, круг, три короткие линии, похожие на межевые отметки. Миль на каждом таком знаке издавал страдальческий звук человека, которому хочется остановиться и все срисовать, но его тащат дальше.

Внизу ход расширился, мы вышли в круглую камеру, и фонарь в моей руке погас. Мама тихо ойкнула, но темно не стало. По стенам камеры медленно проступали бордовые жилы. Сначала тонкие, еле заметные, потом ярче. Они шли по камню, переплетались у пола, поднимались к потолку и расходились в стороны, словно корни старой лозы.

В центре камеры находился круглый колодец с низким бортиком. В нем не было воды, лишь глубина, из которой поднимался холодный бордово-золотой свет. Спокойный, древний…

— Вот ведь, — сказал Дорн. — А я думал, это все байки.

— Это не просто источник магии, — произнес Миль очень тихо, и в его голосе впервые за все время не было канцелярской сухости, только почтение и ужас. — Это договорная жила. Возможно, одна из тех, на которых строились первые родовые печати в округе.

— По-человечески, — попросила мама, но уже шепотом.

— Обычный договор держится на воле сторон, свидетелях и печати. Старые договоры, родовые, межевые, кровные, держатся еще и на земле. Такая жила связывает слово, землю, кровь и волю и делает написанное не просто записью. Поэтому договор может защищать дом, признавать наследника, не пускать чужого за границу.