Как мама меня богатому дракону продала - Александр Шугарт

чтобы не разрыдаться. Отец повернулся чуть в сторону, словно слушал что-то в камне, потом достал из внутреннего кармана сверток и спрятал его в узкой нише у основания колодца. Эхо дрогнуло, но не исчезло. Он стоял еще мгновение, очень живой и совершенно недоступный, и мне вдруг захотелось закричать на него.

За то, что не сказал раньше. За то, что умер. За то, что оставил маму одну среди долгов, кредиторов и доброжелателей с чернилами Совета. За то, что защитил меня так хорошо, что я узнала правду только после пожара.

Но он не мог ответить. Это было только эхо. Свет погас.

Рейнар молча подошел к нише, но не полез туда сам, просто показал мне, где отец спрятал сверток. Я достала его дрожащими пальцами. Ткань почти истлела, но защитная печать держалась. Внутри лежали несколько листов, сложенных вдвое, маленькая карта жилы и два письма. Одно было подписано моим именем. Второе — маминым.

Я не сразу решилась открыть свое. Почерк отца был знакомым до боли: чуть наклоненный, твердый, с резкими длинными хвостами у букв.

Эви. Если ты читаешь это, значит, я ошибся только в одном: не успел рассказать сам. Прости. Я хотел подождать, пока ты станешь старше, а потом понял, что не успеваю. Южный склон не наш самый богатый участок, но самый опасный. Под ним источник, который делает договоры сильнее людей.

Запомни главное: ты не часть земли, она — твоя. Если тебя попытаются убедить, что ты должна открыться ради рода, Совета, безопасности, не верь. Род не стоит твоей воли, а земля не стоит твоей жизни.

Если однажды ты придешь сюда сама, источник признает не твою кровь, а твой выбор. Я сделал все, чтобы он не открылся никому, кто приведет тебя связанную. Надеюсь, мне хватило сил хотя бы на это.

Береги мать. Она сильная, и я очень ее люблю. И береги себя не как наследство, а как человека, без которого этот дом станет просто камнем.

Ты мое самое дорогое сокровище на свете.

Папа.

Я дочитала до конца и долго смотрела на слово “папа”. Короткое слово, самое обычное. А у меня просто текли слезы по щекам, и я никак не могла их успокоить.

Мама читала свое письмо рядом, и слезы текли по ее лицу уже совсем беззвучно. Потом она вдруг села прямо на каменный выступ у стены, потому что ноги, видимо, перестали держать. Рейнар успел подхватить и ее саму, и корзину.

— Что он написал? — спросила я тихо.

Мама протянула лист.

Роза. Если ты опять решила, что все испортила, перестань. Я знаю тебя. Ты уже успела обвинить себя даже в том, чего еще не случилось. Это не твоя вина. Если после моей смерти к тебе придут с долгами и советами, не верь тем, кто торопит.

Прости, что оставил тебе слишком много тайн и слишком мало объяснений. Я хотел защитить вас обеих и, возможно, слишком привык молчать. Это была моя ошибка, не твоя.

Если Эви сердится, дай ей сердиться. У нас получилась дочь с характером южного склона: снаружи камень, внутри источник.

Я люблю тебя, мой цветок. И если эта жила хоть что-то понимает в правде, пусть сохранит для тебя эти слова.

Мартин.

Мама прижала письмо к груди, которое я вернула, и заплакала уже громко, по-настоящему. Я села рядом на камень, обняла ее, и мы обе какое-то время были просто двумя женщинами под южным склоном, которым мужчина из прошлого наконец сказал то, что должен был сказать при жизни. Слишком поздно, но все же сказал.

Рейнар стоял рядом, и я чувствовала его молчание как теплую стену. Дорн и Миль очень старательно изучали бумаги, давая нам время.

Когда мама немного успокоилась, мы разложили на камне остальные записи отца. Там были имена посредников, первые упоминания торгового дома Сальвис, старые даты запросов в Совет, обрывки переписки с неизвестным человеком, которого отец сначала считал союзником, а потом начал подозревать.

Роут тогда еще не был таким влиятельным магистром, но уже умел стоять рядом с сильными людьми и задавать тихие вопросы о формулировках. Отец не успел доказать его вину, но понял, что южный склон нужен не виноделам и не купцам.

— Этого достаточно для отдельного дела, — сказал Миль, и голос у него снова стал деловым, хотя мягче обычного. — После решения Совета и этих записей Роут не сможет представить происходившее как конфликт по одному договору. Здесь цепочка давления на род, подготовка к незаконному доступу к жиле и использование запрещенных чернил.

Источник тем временем продолжал светиться. Не так ярко, как во время признания, но ровно. Я подошла к колодцу еще раз и посмотрела вниз. В глубине переливались бордовые и золотые жилы, похожие на корни, уходящие куда-то далеко под землю.

— Что теперь? — спросила мама, вытирая глаза краем платка. — Его надо закрыть? Открыть?

Миль задумчиво посмотрел на старший договор.

— Источник нельзя просто закрыть навсегда. Он уже связан с землей и старыми договорами округа. Но госпожа Эвелина может обновить родовое условие доступа, уточнить, что жила не может быть использована Советом или кем-то еще без прямого добровольного согласия основной наследницы рода.

Рейнар посмотрел на меня.

— Решать тебе.

Я положила ладонь на камень у колодца. Бордовые жилы сразу потеплели.

— Южный склон, вот новое правило. Никто не открывает тебя через меня без моего согласия. Никто не использует мою кровь, имя, печать, долг, любовь, страх или родственников для доступа к жиле. Никакие договоры, подписанные под обманом, давлением, горем, угрозой, не считаются моей волей.

Перевела дух и прикрыла глаза.

— Если когда-нибудь я решу открыть источник, — продолжила, — это будет мое решение. Потому что я понимаю, зачем открываю, и сама говорю “да”.

Свет в колодце поднялся выше, коснулся моей руки и растекся по камеру тонкими линиями. Миль выдохнул так, будто все это время не дышал.

— Условие принято.

— Ты это понял как? — спросил Дорн с подозрением. — Тебе шепнули что-то?

— По тому, что нас не разорвало древней договорной магией.

Я хотела рассмеяться, но вместо этого вдруг почувствовала усталость. Отошла от колодца, и Рейнар сразу оказался рядом, взяв за руку.

— Я больше не ключ, — сказала я тихо, чтобы слышал только он.

— Нет, Эви, ты хозяйка. И источника… И моего сердца.

Я посмотрела на наши сцепленные руки. На свою бордовую отметину, на его пальцы — теплые, сильные.

Подъем наверх оказался легче, чем спуск, хотя ступени оставались такими же скользкими, а мама все еще всхлипывала над