Бизнес, любовь и много чего ещё - Одри Роуз

– И что же?

Я немного заминаюсь, но, увидев в глазах Синтии неподдельный интерес, делаю глотков пять «кофе» и принимаюсь рассказывать.

– Ноэл. Старше меня на три года. Если бы ты увидела его, подумала бы, что он мой брат-близнец. Внешне мы копия друг друга. Но, перекинувшись с ним лишь парой фраз, ты бы поняла, что это не я. Ноэл с перебором галантен, слащав и вежлив, но он оберет до нитки любого, кто придет к нему. И Ноэл сделает все это с улыбкой. Он заболтает и нежно принудит подписать даже самые невыгодные контракты. И все это под соусом лести и улыбчивости. Меня пугает в нем то, что он всегда одинаковый, всегда в одном расположении духа. Излишне вежлив, добр, мил и учтив, но все это напускное. Таков его выработанный рефлекс. А какой Ноэл на самом деле, боюсь, не знает даже он сам. Он слишком давно оставил себя, а маска вросла в кожу, навсегда спрятав настоящее лицо.

Синди слушает так внимательно. Я не видел у нее такого сосредоточенного вида, даже когда мы разбирали текст ее доклада, сверяли таблицы и вносили правки в сотый раз.

– А еще есть Коул. Старше меня на семь лет. Внешне совсем не похож на нас с Ноэлом. Его вообще сложно принять за родного нам брата, хоть это и так. Он безэмоционален, жесток и расчетлив. Если у тебя есть что взять, он это заберет. Взгляд Коула так холоден, а руки до того ледяные, что невольно задумываешься, а может, у него и правда нет души? Его любимый метод работы – это заприметить развивающуюся компанию, выкупить ее задешево под предлогом устроить проблемы с налоговой или проверяющими инспекциями, а потом высосать из нее все до последнего цента, сокращая штат и расходы до предела. До момента, пока некогда перспективная компания не развалится и не разбегутся работники, оставшиеся в изменившихся условиях из чистого энтузиазма и любви к своему делу. За годы Коул поглотил так несколько десятков компаний. Люди для него – ничто. Он не считается с разрушенными судьбами, с уничтоженными мечтами и с разбитыми сердцами. А еще он женат, но у него десяток любовниц. И все об этом знают. И то, чего я боюсь, Синди, – это однажды превратиться в кого-то из своих братьев и даже этого не заметить. Я сменил фамилию, но я все еще Клайберн, и меня пугают собственные перспективы: и Ноэл, и Коул так или иначе выполнили волю родителей и стали акулами, глотающими жертв, даже не пережевывая.

– А ваш дядя, как ты уже упоминал, не такой, верно?

– Именно. Он пример того, что бизнесмен может быть ухватистым, но притом совсем не жестоким. Мистер Брукхилл строит империю, а не разрушает другие. Его подход мне очень импонирует. Родные называли меня последним идиотом, но я был рад переехать в Бостон. Мне нравилось втайне от дяди работать в его компании. Ведь я хотел по-честному пробиться наверх и скрывать от него свою личность как можно дольше.

– И у тебя получилось?

– Да, дядя узнал, что я работаю на него, уже когда меня назначили генеральным, то есть по прошествии нескольких лет. Он долго смеялся и называл меня «сукиным сыном», но тут же следом просил не рассказывать об этом прозвище моей маме.

– Ты любишь дядю больше, чем родителей, не так ли?

– Знаешь, ты сейчас задала вопрос, который обычно люди стесняются задать даже самим себе и блокируют его на уровне подсознания. Когда становишься старше и оглядываешься на прошлое, лучше не спрашивать себя, любишь ли ты на самом деле своих родных после всех их поступков. Лучше не думать об этом и априори оставаться им благодарными. Но подметила ты верно. Наверное, дядю я правда люблю больше матери и отца.

Я делаю небольшую паузу и хочу немного уйти от мрачных тем, от разговора на которые может стать совсем уж тяжело на душе.

– У мистера Брукхилла завтра будет строгий вид, но, когда ты подойдешь к нему после конференции, он тебе понравится. У него доброе сердце. Такое никогда нельзя скрыть. Глаза, жесты, мимика, тон голоса – все выдаст в нем добряка с чистыми помыслами. Я очень рад тому, что он вообще есть в моей жизни. Дядя именно та причина, почему я до сих пор человек, а не машина по выкачиванию денег из других.

– Славно, что ты осознаешь это. Славно, что в твоем детстве был взрослый, который не дал тебе сойти с ума, когда было тяжело. Славно, что в твоей жизни есть ориентир, который помогает тебе оставаться человеком. Честно говоря, не ожидала, что ты сейчас разоткровенничаешься. Правда. Думала, добиться от тебя искренней истории будет куда сложнее. Так что ты уже молодец, Кларк, продолжай, и мы доберемся до тебя настоящего, до того, какой ты есть на самом деле.

И действительно, я никогда никому не говорил тех вещей, которые сейчас так легко разболтал Синтии. Это все потому, что она волшебная. Сама материя жизни с ней иная. Эта женщина будто ионизирует свет, тепло и уют.

– Синтия, ты удивительная, ты знаешь? Тебе ведь точно кто-нибудь говорил об этом?

– Ага, мой бывший, при каждой удобной возможности.

– И что там с ним, с этим твоим бывшим? Уж прости, не хотел спрашивать, но ты сама снова обмолвилась. Ты же явно зла на него, не так ли?

Синди наливает коньяк в остатки кофе, уже ни на кого не оглядываясь. Берет большим, средним и указательным сразу две соломинки картошки. Чуть запрокидывает голову и допивает коньяк, в котором было совсем немного кофе, а потом надкусывает обе дольки картошки.

– Он долго и упорно мне рассказывал, какая я неповторимая, чудесная, одна такая во всем мире и единственная в его жизни. Он затирал мне, что никогда таких не встречал, что женится. Совсем скоро я узнала, что точно таких же чудесных и неповторимых невест у него было несколько. Да, прямо одновременно со мной. И все они, ровно так же, как и я, поручились за него по кредитам. А на вырученные деньги он упорхнул в Индию. Не взяв с собой даже кого-то из нас. И спасибо ему за это. Знаешь, как было бы обидно, прихвати он с собой женщину? Гораздо легче оттого, что он кинул всех нас одинаково. Это даже как-то объединяет. Как-то обнадеживает, что ты не одна такая дурочка, а есть еще минимум четыре таких же. У нас даже есть общий чатик.

– Ты