Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

— Разочарованы?

— Скорее удивлён.

— Почему?

— Обычно люди уходят после того, как я за них истекаю кровью.

Мирель нахмурилась. — Это шутка?

— Плохая.

— Очень.

Он попытался сесть.

Она помогла, подложила под спину подушку.

Рейвен посмотрел на её руки.

— Вы не обязаны.

— Знаю.

— Тогда почему?

Мирель задумалась.

Раньше почти любой ответ пришёл бы автоматически.

Потому что вы ранены.

Потому что я виновата.

Потому что так правильно.

Теперь она не хотела ни одного.

— Потому что хочу, — сказала она наконец.

Рейвен замолчал.

Мирель почувствовала странное тепло.

Простая фраза.

Но каждый раз давалась чуть легче.

Позднее они ели на кухне. Рейвену принесли еду наверх, но он упрямо спустился сам, держась одной рукой за перила. Лина ругалась. Мирель тоже.

В итоге он сел у стола и выглядел довольным тем, что победил хотя бы лестницу.

— Вы всегда настолько бессмысленно упрямы? — спросила Мирель.

— Да.

— Хорошо, что честно.

— Вы тоже.

— Я только учусь.

Они ели простой суп, хлеб и сыр.

Никто не обсуждал Адриана первые полчаса.

Это оказалось неожиданно важным.

Мирель рассказывала Лине о том, как в детстве однажды убежала кататься на чужой лодке. Рейвен спросил, утонула ли она. Мирель ответила, что, к его сожалению, нет. Лина рассмеялась.

Потом Рейвен рассказал, что в этом доме когда-то держали козу, которая научилась открывать кухонную дверь и однажды съела половину официального приказа о казни.

— И что сделали? — спросила Мирель.

— Казнили.

Она уставилась на него.

Рейвен выдержал паузу.

— Козу?

— Приказ.

Мирель рассмеялась так громко, что Лина едва не пролила суп.

— Это ужасная шутка.

— Я предупреждал.

— Нет, вы всё время говорите с одинаковым лицом.

— Помогает на работе.

После ужина Лина ушла устраивать свою комнату.

Мирель осталась за столом с Рейвеном.

Тишина теперь была другой.

Не тяжёлой.

Просто общей.

Он медленно пил воду, иногда морщась от раны.

Мирель смотрела на огонь.

— Сегодня я поняла, почему Адриан так боится моей смерти, — сказала она.

Рейвен поднял взгляд.

— Деррон рассказал?

— Почти.

— Что именно?

— Если я умру, сердце остановится. И всё, что оно удерживает, вернётся к Адриану.

Рейвен не удивился.

Мирель заметила.

— Вы уже подозревали.

— Да.

— Почему не сказали?

— Не был уверен.

Она кивнула.

На этот раз не разозлилась.

— Значит, живой я нужна ему больше, чем любимой.

Рейвен нахмурился. — Не обязательно.

— Не защищайте.

— Я не защищаю. Просто одно не исключает другое.

Мирель посмотрела на него.

— Вы думаете, он всё ещё меня любит?

— Не знаю.

— Опять.

— Я его не спрашивал.

Она улыбнулась слабо.

— Я думаю, любит.

Рейвен молчал.

— По-своему, — продолжила Мирель. — Именно поэтому всё так запутано. Если бы не любил вообще, было бы проще. Можно было бы решить, что все двадцать лет были ошибкой. Но он любит. Просто его любовь спокойно существует рядом с мыслью, что моё сердце должно продолжать служить ему после развода.

— Люди умеют очень удобно соединять несовместимое.

— Вы тоже?

Рейвен посмотрел на неё.

— Наверное.

— Например?

Он отвёл взгляд к огню. — Думаю, что чужая жизнь принадлежит человеку. Но свою часто считаю дешёвой.

Мирель замерла.

Это прозвучало слишком близко к тому, о чём она думала после его ранения.

— Я заметила.

— Уже?

— После того как вы разорвали нить голой рукой.

— В перчатке было бы то же.

— Не в этом дело.

Он ничего не ответил.

Мирель посмотрела на повязку под рубашкой.

— Если ещё раз попробуете умереть из-за моего сердца, сначала предупредите.

— Зачем?

— Чтобы я успела запретить.

— Вы же только что научились не распоряжаться чужой жизнью.

Она прищурилась.

Рейвен почти улыбнулся.

— Ненавижу, когда вы правы.

— Редкое чувство?

— Последние дни слишком частое.

Они ещё немного посидели.

Потом Мирель поднялась.

На лестнице остановилась и посмотрела вниз.

Рейвен остался у стола.

Лина что-то тихо напевала за стеной.

Ковчег с сердцем стоял наверху.

Дом был чужой.

Пыльный.

Холодный.

Ничего в нём не было подготовлено для неё заранее.

Ни комнаты, выбранной потому, что ей должна понравиться.

Ни меню.

Ни слуг.

Ни безопасного круга, нарисованного чужой рукой.

И впервые Мирель почувствовала, что действительно живёт не в месте, которое ей дали.

А в месте, куда она пришла сама.

Пусть пока только на одну ночь.

Глава 11. Цена двадцати лет

Утром Рейвен проснулся раньше Мирель и к завтраку уже сидел у кухонного стола, хотя по цвету лица было понятно, что это решение не имело ничего общего со здравым смыслом. Он натянул чистую рубашку поверх тугой повязки, одной рукой пытался нарезать хлеб и каждый раз едва заметно морщился, когда приходилось двигать плечом. Мирель остановилась в дверях и некоторое время наблюдала молча, испытывая странную смесь раздражения и облегчения. Ночью она несколько раз просыпалась, прислушиваясь, не раздастся ли снизу шум, а под утро всё-таки спустилась проверить, дышит ли он, и обнаружила палача спящим на спине с таким спокойным лицом, будто несколько часов назад его тело не разошлось от ключицы до груди из-за чужой магии. Теперь этот человек снова сидел за столом и пытался вести себя так, словно рана являлась неприятностью уровня порванной рубашки.

— Лекарь сказал лежать, — напомнила Мирель, подходя ближе и забирая нож из его руки. — Если вы собираетесь каждый приказ понимать как предложение, можете хотя бы делать это после того, как перестанете белеть от одного движения.

Рейвен посмотрел на неё снизу вверх, потом на хлеб, который она начала резать вместо него. — Я лежал всю ночь, — ответил он с той спокойной серьёзностью, которая почти всегда раздражала сильнее открытого упрямства. — Получается, часть требований выполнил.

— Какая поразительная дисциплина, — пробормотала Мирель и подвинула ему тарелку. — Ещё немного, и корона выдаст вам медаль за способность не умереть во сне.

— Уже есть одна за службу.

— Надеюсь, не за это.

— Нет. Там формулировка длиннее и значительно глупее.

Она хотела улыбнуться, но взгляд снова упал на повязку под воротом рубашки, и внутри неприятно сжалось. Вчерашняя кровь всё ещё стояла перед глазами слишком отчётливо. Мирель вспомнила, как держала ладони на его груди, как ткань становилась горячей и липкой, как Рейвен побледнел, но продолжал спрашивать, работает ли у неё сердце-тень. Это воспоминание не вызывало той глухой пустоты, которой раньше сопровождались чужие несчастья после нескольких тяжёлых дней. Наоборот, страх оставался живым, почти неприятно острым, и Мирель уже не могла решить, что пугает больше: сама возможность потерять человека, которого знала меньше недели, или то, насколько быстро сердце будто возвращало ей способность бояться за других.

Лина вошла с чайником, посмотрела на Рейвена и сразу нахмурилась. — Вы опять встали, — сказала она