Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

Слабость.

Апатия.

Перестала ездить.

Перестала играть.

Перестала спорить.

Перестала писать сестре.

Отдала сад управляющему.

Не захотела море.

Последняя строка остановила.

Море.

Она не могла вспомнить, когда именно перестала хотеть туда.

Когда-то это была мечта. Потом всё откладывалось. Адриан был занят. Потом она сама стала говорить, что далеко, неудобно, незачем.

Мирель долго смотрела на бумагу.

Каждая смерть мужа могла стоить не года жизни.

А какого-то желания.

Нельзя было доказать, что именно так.

Но мысль пронзила.

— Что ты у меня забрал? — прошептала она.

Сердце в ковчеге отозвалось ударом.

Мирель положила ладонь сверху.

— И что я отдала сама?

Это было ещё сложнее.

Нельзя свалить на магию всё.

Она сама делала выборы.

Любила.

Оставалась.

Прощала.

Уставала.

Взрослела.

Иногда была трусливой.

Иногда ленивой.

Иногда просто не хотела спорить.

Если объявить всё результатом сердца, получится, что двадцать лет её жизни не принадлежали ей.

Мирель не хотела этого.

Даже теперь.

Особенно теперь.

Она любила Адриана сама.

Согласилась выйти замуж сама.

Управляла домом.

Помогала ему.

Строила эту жизнь.

Магия могла приглушать.

Но не переписывать.

Эта мысль оказалась неожиданно важной.

Когда Рейвен проснулся ближе к вечеру, Мирель всё ещё сидела с листом.

Он подошёл медленно, остановился рядом.

— Что это?

— Моя жизнь.

— Поместилась на одной странице?

— Самые плохие куски.

Он посмотрел на список, но не взял без разрешения.

— Я пытаюсь понять, что изменилось после каждого случая.

— Получается?

— Нет.

Мирель постучала пальцем по бумаге. — Слишком легко обвинить сердце во всём. А я не хочу.

Рейвен кивнул.

— Почему?

Она удивилась вопросу.

— Потому что тогда получается, что меня двадцать лет почти не было.

— А вы были.

— Да.

— Значит, не отдавайте магии больше, чем она уже взяла.

Мирель посмотрела на него.

Фраза была простой.

Без красивого вывода.

И именно поэтому понравилась.

— Иногда вы умеете говорить нормально.

— Не рассказывайте никому.

Она улыбнулась.

Потом лицо снова стало серьёзным.

— Я всё равно хочу вернуть сердце.

Рейвен не удивился.

— Знаю.

— Даже теперь.

— Знаю.

— Это ужасно?

Он задумался.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нежелание умирать не даёт одному человеку права хранить жизнь другого внутри коробки.

Мирель почувствовала, как горло сжалось.

— Но если я заберу, он может умереть.

— Да.

— И это тоже правда.

— Да.

Две правды.

Рядом.

Не отменяющие друг друга.

Вот, наверное, самое трудное.

Мирель привыкла искать правильную сторону. Кто виноват. Кто прав. Что справедливо.

Здесь справедливость не делала последствия легче.

— Я не хочу выбирать сейчас, — сказала она.

— Не надо.

— Но однажды придётся.

— Да.

Она вздохнула.

— Ненавижу ваши «да».

— Могу иногда говорить «нет».

— Например?

Рейвен посмотрел на неё. — Нет, вы не обязаны решить сегодня, стоит ли жизнь мужа вашего сердца.

Мирель замерла.

Потом медленно кивнула.

— Вот это лучше.

Они ещё некоторое время сидели молча.

За окнами начинало темнеть.

В старой печи трещали дрова.

Лина что-то передвигала в соседней комнате.

Ковчег лежал на столе.

Мирель чувствовала его ритм даже без прикосновения.

Впервые за последние дни сердце перестало казаться только символом украденной свободы.

Внутри него была цена.

Двадцать лет чужих спасений.

И, возможно, двадцать лет её собственных маленьких потерь.

Вернуть сердце означало не просто взять своё.

Означало вернуть мужу всё, что он однажды избежал.

Мирель не знала, сможет ли.

Но теперь хотя бы понимала, почему Адриан так отчаянно не хотел отпускать.

И от этого его поступок не стал правильнее.

Только страшнее.

Глава 12. То, о чём он предпочёл не говорить

Мысль о детях пришла к Мирель не в тот момент, когда она пыталась вспомнить собственные беременности, потому что вспоминать было почти нечего. Она пришла за завтраком, среди совершенно постороннего разговора, когда Лина рассказывала о письме, которое привезли из поместья Лианны. Вдова просила прислать ей имя человека, способного открыть сердечный ковчег, но одновременно приписывала внизу, будто ещё не уверена, зачем ей это нужно. Мирель прочитала записку дважды, улыбнулась фразе о том, что управляющий «совсем распустился и заказывает ей на обед эту отвратительную отварную рыбу», а затем спросила у Лины, были ли у Лианны дети. Вопрос прозвучал почти случайно. Ответ оказался коротким: один сын, родившийся до свадебного сердечного обряда. Мирель замерла с чашкой у губ, потому что раньше никогда не задумывалась, почему ритуал проводили не одновременно со свадьбой у всех женщин рода. В её случае Адриан настоял почти сразу, через несколько недель после венчания, тогда как в старых семейных историях встречались женщины, ставшие «истинными супругами рода» только через годы.

— А у Терезы? — спросила Мирель, опуская чашку. Рейвен, сидевший у окна с книгой на коленях, поднял голову, но ничего не сказал. Лина задумалась и начала считать по памяти. — Две дочери, кажется. Старшая родилась до того, как лорд Марен получил титул главы ветви, младшая… нет, младшая тоже раньше. После обряда больше не было никого. — Горничная нахмурилась, уже понимая, куда идёт разговор. — У Мелины детей вообще не было. Но она поздно вышла замуж.

Мирель отодвинула тарелку.

Аппетит исчез сразу.

— А у других?

— Каких?

— Всех, чьи имена мы видели.

Лина села напротив. Её лицо стало внимательным. Рейвен закрыл книгу.

Они начали вспоминать.

Не как исследователи и не как люди, составляющие родословную. Просто как женщины, двадцать лет присутствовавшие на семейных ужинах, крестинах, похоронах и разговорах у камина. У одной женщины был сын, рождённый за два года до обряда. У другой — трое детей, и все до того, как муж унаследовал право на сердечную связь. Третья оставалась бездетной, хотя семья много лет надеялась на наследника. Четвёртая однажды забеременела уже после обряда, но ребёнок родился слишком рано и не прожил суток. Пятая получила прозвище «холодная тётушка» именно потому, что после десяти лет брака отказалась продолжать лечение, которое ей назначали для зачатия.

Мирель сидела неподвижно.

С каждой историей внутри становилось тише.

Не пусто, как раньше.

Именно тише перед чем-то страшным.

— Это может быть совпадением, — сказала Лина осторожно. — У знатных семей всякое бывает. Браки поздние, болезни, близкое родство.

— Может, — согласилась Мирель.

Рейвен посмотрел на неё. — Вы не верите.

— Я не хочу верить слишком быстро.

Он кивнул.

Это было правильно.

После последних дней Мирель слишком хорошо знала опасность, когда одна найденная закономерность начинает объяснять всю жизнь. Она не хотела превращать каждый несостоявшийся ребёнок в доказательство преступления только потому, что теперь ненавидела саму систему. Но память уже не отпускала.

Двадцать лет.

Двадцать лет ожидания.

Первый год брака они не тревожились. Молодые, бедные, занятые тем, чтобы