Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

— Спасибо, — ответил Рейвен.

— Это не благодарность, а укор.

— Тогда тоже спасибо.

Лина посмотрела на Мирель. Та пожала плечами, и горничная тяжело вздохнула, ставя чайник на стол. За несколько дней они как-то незаметно сложились в странную маленькую компанию, которую ещё неделю назад Мирель не смогла бы представить даже в дурном сне. Жена верховного некроманта, её горничная и королевский палач сидели в старом заброшенном доме, спорили из-за завтрака и прятали в шкафу сердце, украденное из фамильной усыпальницы. При этом самым странным постепенно становилось не происходящее, а ощущение обычности, которое начинало проникать между катастрофами.

После завтрака Рейвен всё-таки позволил уложить себя на диване в гостиной, хотя сначала утверждал, что будет работать сидя. Мирель принесла ковчег из шкафа и поставила его на низкий стол рядом. Последние дни она всё чаще держала сердце неподалёку, как будто одного знания, что оно находится под той же крышей, уже было недостаточно. Тёплый металл отзывался на её прикосновение мягкими ударами, и иногда ей казалось, что собственное тело стало лучше различать два ритма: глухой искусственный внутри груди и настоящий, более глубокий, заключённый в ковчеге. Они не совпадали полностью, но временами подстраивались друг под друга, особенно когда Мирель успокаивалась.

— Сегодня сильнее, — сказала она, положив ладонь на крышку.

Рейвен, полулежавший напротив, открыл глаза. — Что именно?

— Отклик. Вчера до нападения был слабее.

Он нахмурился. — Возможно, возвратная нить что-то изменила.

— В хорошую сторону?

— Не знаю.

Мирель вздохнула. — Разумеется.

— Вы сами просили не выдумывать ответы.

— Я знаю. Это не мешает ненавидеть отсутствие ответов.

Рейвен приподнялся, сразу поморщился и всё-таки сел удобнее. — Дайте руку.

Мирель протянула ладонь. Он взял её за запястье двумя пальцами, считая пульс, затем попросил положить вторую руку на ковчег. Контраст ощущений оказался странным: прохладные пальцы палача на коже и тёплая вибрация сердца под ладонью. Мирель наблюдала за его лицом и неожиданно заметила, насколько внимательным он становится во время работы. В обычных разговорах Рейвен мог выглядеть почти ленивым, отвечать двумя словами и раздражать отсутствием привычной вежливости, но сейчас вся эта внешняя простота исчезала. Он слушал ритм, следил за дыханием, время от времени слегка менял положение пальцев, будто сам человеческий организм был для него языком, на котором он привык читать.

— Тень ускоряется вслед за настоящим, — сказал он наконец. — Не сразу, но заметно.

— Что это значит?

— Что между ними больше связи, чем раньше.

— После того как сердце вынесли из усыпальницы?

— Скорее всего.

Мирель кивнула и хотела убрать руку, но Рейвен не отпустил сразу. Его взгляд неожиданно задержался на её запястье, затем поднялся к лицу. — Вчера после разрыва нити вы чувствовали слабость только несколько часов?

— Да.

— А раньше, после таких приступов?

Она нахмурилась. — Каких именно?

— Любых событий, после которых сердце-тень начинало работать плохо. Болезни мужа. Его ранения. Ваши необъяснимые слабости.

Мирель медленно отняла руку. — Вы снова думаете, что всё связано.

— Думаю, что надо проверить.

— Как?

— Вспомнить.

Слово оказалось неприятным. Не потому, что Мирель не хотела. Наоборот, последние дни память будто сама открывала двери, которые она давно считала пустыми. Но одно дело вспоминать зелёное платье, старую музыку или глупую вазу, и совсем другое — заново проходить годы, в которых любое несчастье Адриана могло оказаться частью её собственного постепенного исчезновения.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Что именно?

— Самые тяжёлые случаи, когда он должен был умереть или долго восстанавливаться. И что происходило с вами потом.

Мирель опустилась в кресло напротив. Лина, до этого складывавшая бельё у окна, замедлила движения, но не вышла. Мирель была рада. Она всё чаще понимала, что горничная помнит те периоды её жизни лучше, чем она сама, потому что наблюдала со стороны и не имела причин объяснять каждую перемену взрослением или усталостью.

Первым вспомнилось покушение.

Три года назад.

Она увидела всё так ясно, что почти почувствовала запах мокрой шерсти и крови. Адриана тогда привезли ночью, без сознания, с ножом, вошедшим под рёбра. Мирель помнила, как врач разрезал рубашку, как на простыне расползлось тёмное пятно, как кто-то сказал, что клинок задел сосуд и он может не дожить до утра. Она сидела рядом до рассвета, держала мужа за холодную руку и впервые за много лет молилась.

— Его ранили около дворца, — начала Мирель. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Это было осенью. Нож вошёл вот сюда. — Она указала себе под рёбра. — Лекарь сказал, что рана смертельная. Адриан потерял много крови. Я помню, что в ту ночь он несколько раз переставал дышать.

Рейвен слушал молча.

— А утром?

— Жил. Днём стало лучше. Через два дня уже разговаривал. Через неделю встал.

— Для такой раны быстро.

— Слишком быстро, — сказала Мирель. — Тогда все решили, что это его сила. Верховый некромант, огромный резерв, сильное тело. Я гордилась.

Рейвен ничего не сказал.

— А вы? — спросил он.

Она закрыла глаза. — Первые дни почти не чувствовала усталости. Была возле него постоянно. Потом, когда стало ясно, что Адриан выживет, меня будто выключили. Я не могла подняться на второй этаж без остановки. Спала по двенадцать часов и всё равно просыпалась разбитой. Лина?

Горничная медленно опустила бельё на стул. — Больше месяца, — сказала она. — Сначала думали, вы просто истощились после ухода за господином. Потом лекарь велел пить укрепляющее. Вы почти не выходили из комнаты.

— А потом? — спросил Рейвен.

Лина посмотрела на Мирель, словно боялась сказать лишнее. — Потом вы стали… тише.

— Ты уже говорила.

— Тогда сильнее, чем после других случаев. До покушения вы собирались ехать к сестре в Норвин. Уже выбрали подарки детям. После перестали отвечать на письма почти на два месяца.

Мирель нахмурилась. — Я считала, что мне просто не хочется дороги.

— Вы тогда вообще мало чего хотели.

Это прозвучало без обвинения. Просто факт.

Мирель перевела взгляд на ковчег.

— Следующее, — сказал Рейвен мягко.

Она хотела возразить, что он обращается с ней как с человеком, которого заставляют вскрывать старые раны, но именно мягкость его голоса остановила. Рейвен не торопил. Не требовал. Только ждал.

— Лихорадка, — сказала Мирель. — Восемь лет назад.

Тот случай вспоминался хуже. Адриан вернулся с северных земель после работы в старой гробнице. Вместе с ним заболели ещё четверо. Трое умерли. Четвёртый остался калекой. Сам Адриан несколько дней горел от жара, бредил, не узнавал никого, а потом внезапно пошёл на поправку.

— Он через две недели уже работал, — сказала Мирель. — Я тогда сердилась. Хотела, чтобы отдыхал