Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

было.

— Для тебя была.

Мирель вздрогнула.

Он помнил.

Конечно, помнил.

— И решил, что правда сделает хуже?

— Да.

— Как благородно.

— Не надо.

— А что надо? Поблагодарить?

— Я пытался тебя защитить.

Мирель рассмеялась сквозь слёзы.

— Вот эта фраза убивает всё, Адриан.

Он замер.

— Каждый раз, когда ты мне лгал, ты защищал.

— Я не лгал.

— Молчание тоже бывает ложью.

— Не всегда.

— Когда человек винит себя, а ты знаешь другую возможную причину, да.

Он ничего не ответил.

Мирель вытерла лицо ладонью.

Слёзы продолжали идти.

Она ненавидела это.

Хотела быть злой.

Злость проще.

— Я помню одну ночь, — сказала она тихо. — После моего тридцать пятого дня рождения. Помнишь?

Адриан побледнел.

Конечно, помнил.

— Я тогда сказала, что уже, наверное, поздно.

— Да.

— И что если ты когда-нибудь пожалеешь, что женился на женщине, которая не смогла дать тебе ребёнка, я пойму.

Он закрыл глаза.

— Мирель…

— Ты держал меня за руку.

— Да.

— И сказал, что никогда не пожалеешь.

— Я не жалел.

— Но уже знал.

— Знал о риске. Не о причине.

— Какая разница для женщины, которая считает себя виноватой?

Он не ответил.

Мирель почувствовала, как внутри что-то окончательно меняется.

Измена была больной.

Унизительной.

Но её можно было хотя бы расположить во времени.

Эстель появилась недавно.

Ошибка произошла недавно.

Этот обман жил внутри брака тринадцать лет.

На каждом разговоре.

На каждом визите лекаря.

В каждом месяце надежды.

— Зачем ты позволял мне лечиться? — спросила она.

Адриан поднял глаза.

— Не всегда позволял.

— Первые годы.

— Потому что врачи не могли доказать, что лечение бесполезно.

— Но ты подозревал.

— Да.

— И смотрел.

— Я пытался остановить, когда стало опасно.

— После того как я сама уже устала.

Он резко встал. — Что ты хочешь, чтобы я сделал теперь? Я не могу вернуть эти годы.

— Ничего.

Ответ удивил обоих.

Мирель выпрямилась.

— Я не хочу, чтобы ты что-то делал.

— Тогда зачем этот разговор?

— Чтобы знать.

— И стало легче?

Она посмотрела на него.

— Нет.

Адриан тяжело выдохнул. — Вот.

— Что «вот»?

— Именно поэтому я молчал.

Мирель почувствовала, как ярость возвращается.

— Ты серьёзно?

— Да. Правда не всегда освобождает.

Рейвен у стены едва заметно изменился в лице.

Мирель увидела.

Адриан тоже.

— Не вмешивайтесь, — сказал он резко.

— Я молчу, — ответил Рейвен.

— Тогда продолжайте.

Мирель перевела взгляд на мужа.

— Ты до сих пор не понимаешь.

— Что?

— Мне не должно было стать легче. Мне должны были дать право знать.

Адриан устало покачал головой. — Ты говоришь так, будто знание само по себе всегда благо.

— Нет. Я говорю, что моё тело было моим.

Он замолчал.

— Моя возможность иметь детей была моей.

Мирель чувствовала, как каждое слово выходит тяжело.

— Моё лечение. Моя вина. Мой страх. Ты знал причину, которая могла изменить всё, и решил, что мне не нужно знать, потому что тебе казалось, так будет проще.

— Я тоже страдал.

— Я знаю.

— Ты думаешь, мне было легко смотреть?

— Нет.

— Я хотел ребёнка не меньше.

— Знаю.

— Тогда почему говоришь так, будто я наблюдал холодно?

Мирель закрыла глаза.

Потому что это действительно было несправедливо.

Он страдал.

Наверняка.

Может быть, после каждой неудачи уходил в кабинет не только работать, но и скрывать собственную боль.

Но именно поэтому молчание становилось ещё страшнее.

Он был рядом.

Любил.

Страдал.

И всё равно не сказал.

— Потому что ты мог страдать и говорить правду одновременно, — ответила Мирель. — Одно не мешало другому.

Адриан сел обратно.

Впервые за весь разговор он выглядел сломленным.

Не побеждённым.

Именно уставшим от самого себя.

— Я боялся, что ты возненавидишь меня, — сказал он.

Мирель замерла.

Вот это было новое.

— Что?

— Когда понял про обряд.

Он смотрел в пол.

— Я вспомнил день свадьбы. Как ты боялась. Как спрашивала, точно ли потом сможем иметь детей. Помнишь?

Мирель почувствовала, как всё внутри остановилось.

— Нет.

— Ты спросила.

— Я не помню.

— Потому что была под успокаивающим настоем.

Она побледнела.

Рейвен поднял голову.

— Что я спросила?

Адриан тяжело сглотнул.

— Ты спросила, не повредит ли обряд будущим детям.

Мирель не могла говорить.

— И что ты ответил?

Пауза.

— Что не должен.

— Не должен?

— На тот момент это было правдой настолько, насколько я знал.

— Но риск уже знал.

— Да.

Она закрыла лицо руками.

Это стало последней точкой.

Не потому, что он соврал грубо.

Наоборот.

«Не должен».

Очень осторожно.

Формально почти правда.

Достаточно, чтобы испуганная молодая женщина согласилась.

— Я бы отказалась? — спросила Мирель сквозь пальцы.

Адриан молчал.

— Как думаешь?

— Не знаю.

— Но боялся.

— Да.

Она опустила руки.

— Значит, знал, что для меня это важно.

— Да.

— И всё равно не сказал.

— Да.

Тишина.

Никто не двигался.

Мирель чувствовала, как сердце-тень бьётся ровно, спокойно, почти издевательски.

Настоящее сердце лежало этажом выше в ковчеге.

Тоже билось.

Два ритма.

Две жизни.

И двадцать лет между ними.

— Уходи, — сказала Мирель.

Адриан поднял глаза.

— Мы не закончили.

— Я закончила.

— Мирель.

— Нет.

Голос был тихим.

Но твёрдым.

— Не сегодня.

Он встал.

Некоторое время просто смотрел.

— Я не хотел лишить тебя детей.

— Я знаю.

— Никогда.

— Я знаю.

— Если бы мог изменить…

— Адриан.

Он остановился.

— Я знаю, что ты не хотел.

Мирель почувствовала слёзы снова.

— Проблема не в этом.

— А в чём?

— В том, что ты решил, будто твоих хороших намерений достаточно, чтобы не дать мне выбора.

Адриан побледнел.

— Я любил тебя.

— И всё равно сделал.

Он отвернулся.

Пошёл к двери.

Остановился перед Рейвеном.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга.

— Не думайте, что теперь знаете её лучше меня, — сказал Адриан.

Рейвен ответил спокойно: — Не думаю.

— Тогда не пользуйтесь моментом.

Мирель резко подняла голову. — Хватит.

Адриан обернулся.

— Я не вещь, которую один мужчина потерял, а другой может подобрать.

В его лице появилось что-то болезненное.

— Я не это имел в виду.

— Сегодня у тебя особенно неудачный день с тем, что ты имеешь в виду.

Он больше ничего не сказал.

Ушёл.

Дверь закрылась.

Мирель стояла посреди комнаты.

Рейвен не подходил.

Не говорил.

Лина появилась в коридоре, увидела лицо хозяйки и тоже остановилась.

Никто не знал, что ей нужно.

И впервые Мирель была благодарна за это.

Она прошла к дивану.

Села.

Через несколько минут слёзы пошли сами.

Не громко.

Не истерично.

Просто долго.

Лина подошла первой.

Не обняла сразу.

Спросила:

— Можно?

Мирель кивнула.

Горничная села рядом и обняла.

Рейвен всё ещё оставался у стены.

Мирель посмотрела на него сквозь слёзы.

— А вы?

Он нахмурился. — Что?

— Не собираетесь сказать что-нибудь мудрое?

— Нет.

— Почему?

— Ничего мудрого здесь нет.

Мирель засмеялась сквозь