Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

прохладной и гладкой, как отполированный мрамор, но живой, отзывчивой. Шрамы его прошлого, те самые, что когда-то были сияющими ранами, теперь были лишь бледными, едва заметными линиями, памятью о боли, которая больше не имела над ним власти.

Он опустил её на мягкую траву, что поддалась под ними, как пуховая перина. Плеск воды стал громче, словно источник, подпевая им, ускорил свой бег. Сомнус покрывал её тело поцелуями, медленными и тщательными, будто желая запечатлеть в памяти каждый её изгиб, каждую родинку, каждую трепетную клеточку.

— Я люблю звук, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя здесь, — прошептал он, его губы обжигали кожу на её внутренней стороне бедра.

— А я люблю твоё дыхание у меня на коже, — ответила она, запуская пальцы в его тёмные волосы.

Он поднялся, чтобы встретиться с её взглядом. Его глаза в лунном свете были тёмными безднами, полными звёзд и обещаний.

— Я не причиню тебе боли, — сказал он, и это было не вопросом, а клятвой.

— Ты не можешь причинить мне боль, — она обняла его за шею, притягивая к себе. — Ты моё исцеление.

Когда он вошёл в неё, это было не вторжением, а возвращением домой. Идеальным, плавным соединением, которое заставило её выдохнуть его имя — не крик, а тихий, благодарный стон. Он замер, давая ей привыкнуть, и в его глазах читалась такая концентрация и такая любовь, что у неё перехватило дыхание.

— Всё в порядке? — его шёпот смешался с журчанием воды.

— Больше, чем в порядке, — она поцеловала его, и её бёдра сами пошли навстречу ему.

Он начал двигаться. Медленно, почти лениво, в такт неторопливому ритму источника. Каждое движение было наполнено не страстью, а невыразимой нежностью. Это был не порыв, а танец, древний, как само мироздание, и столь же прекрасный.

Он смотрел ей в глаза, и казалось, что в этот миг их души общаются на языке, недоступном словам. Она видела в его взгляде всю его историю — боль, одиночество, страх и, наконец, это чудо, это счастье, которое она ему подарила. А он видел в её глазах её доверие, её любовь, её готовность принять его таким, каков он есть.

Их дыхание смешалось с плеском воды, создавая странную, интимную симфонию. Шёпот кожи о кожу, прерывистые вздохи, тихие слова любви, которые терялись в губах друг друга. Светящиеся мхи на стенах пульсировали в такт их соединению, отбрасывая на их тела танцующие тени.

Он менял ритм, то ускоряясь, то вновь замедляясь до почти невыносимой неги, и она следовала за ним, полностью отдаваясь потоку ощущений. В этом не было спешки, только бесконечное, сладкое растягивание мгновения, желание, чтобы оно длилось вечно.

Когда пик наконец наступил, это было не оглушительной кульминацией, а мягким, всеобъемлющим высвобождением. Волна наслаждения накатила на неё тихо и глубоко, вырывая тихий, сдавленный крик, который утонул в его плече. Он, следуя за ней, издал низкий, счастливый стон, и его тело на мгновение обмякло на ней, тяжёлое и потное.

Они лежали, не двигаясь, прислушиваясь к безумному стуку сердец, постепенно замедлявших свой бег. Журчание источника снова стало доминирующим звуком, нежным и умиротворяющим.

Он перевернулся на бок, не выпуская её из объятий, и прижал к своей груди. Его рука лежала на её талии, а её голова покоилась на его плече. Они смотрели на воду, искрящуюся в лунном свете.

— Я никогда не чувствовал такого покоя, — прошептал он, целуя её висок. — Даже в тишине, что ты мне дарила, была пустота. Сейчас... сейчас есть полнота.

— Это потому, что мы едины, — она провела рукой по его груди, чувствуя под ладонью ровный, спокойный ритм. — Не просто два существа, делящие боль, а одно целое, делящее любовь.

Он не ответил. Просто крепче прижал её к себе. Они лежали так, слушая вечную музыку воды и собственное дыхание, и знали, что несмотря на карантин, на угрозы извне, на всю хрупкость их существования, в этот миг они были самыми богатыми существами во всей вселенной. Потому что у них было всё.

Глава 39. Шепот за спиной у чуда

Идея вызревала медленно, как редкий цветок в тени. Они лежали в своём гроте, и Илэйн, глядя на свет, пробивавшийся через щель в своде, сказала тихо:

— Мы могли бы... выйти. Ненадолго.

Сомнус замер. Его рука, лежавшая на её талии, непроизвольно сжалась.

— В город? — его голос прозвучал приглушённо, почти испуганно.

— Не в сам город. К его стенам. Просто... постоять снаружи. Подышать другим воздухом.

Он долго молчал, глядя в потолок. Она чувствовала, как в нём борются страх и жажда. Страх перед чужим миром, который он так долго видел лишь как источник боли. И жажда, наконец-то прикоснуться к нему как к чему-то настоящему, а не как к проекции.

— Барьер... — начал он.

— Держится на нас, — закончила она за него. — И мы будем рядом. Если что-то случится, мы вернёмся.

Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую надежду, что когда-то зажгла в них искру.

— Хорошо, — выдохнул он. — Но ненадолго.

Они шли через замок, и его стены, казалось, обнимали их, желая удачи. Зарянка проскочила перед ними, стрекоча что-то ободряющее на своём языке. Они вышли в тот самый внутренний двор, где когда-то впервые увидели настоящее небо.

Сомнус остановился перед огромной аркой, ведущей наружу. За ней виднелась узкая, поросшая мхом тропинка, спускавшаяся по склону холма к далёким огням города.

— Готов? — спросила Илэйн, беря его за руку.

Он кивнул, сжав её пальцы так сильно, что ей стало больно. Они сделали шаг и ещё один. И вот они были по ту сторону. Не в замке. Не в его владениях. Они стояли на склоне холма, и ветер, настоящий, не фильтрованный барьером, трепал их волосы.

Сомнус замер, словно громом поражённый. Его грудь вздымалась, он жадно вдыхал воздух, полный запахов — влажной земли, дыма из труб, далёких цветущих полей.

— Он... пахнет, — прошептал он, и в его голосе было детское изумление. — Так много всего сразу. И ветер... он живой. Он движется.

Он опустился на колени и коснулся пальцами мха, растущего между камней.

— Он мягкий, — сказал он, и его голос дрогнул. — И холодный и настоящий.

Он поднял голову и посмотрел на город. Огни в окнах, движение на улицах — всё это было для него не источником страха, а мозаикой чужой, но живой жизни.

— Они не знают, — тихо сказал он. — Не знают, что мы здесь. Не знают, что их кошмар... стоит на холме