Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

— Дай нам... дай нам какую-нибудь новую истину. Мы не можем вернуться в город и делать вид, что ничего не знаем. Мы сойдём с ума.

Сомнус молчал, изучая их. Он видел не врагов. Он видел таких же пленников, как и он сам когда-то. Пленников невежества.

— Вы не можете остаться здесь, — наконец сказал он. — Этот замок... не для людей. В обычном смысле этого слова.

— Тогда дай нам работу, — вступила женщина. Её звали Лира. — Дай нам смысл. Мы не можем бороться с тобой, но мы не можем и бездействовать.

Илэйн посмотрела на Сомнуса. В его глазах она увидела не просто раздумье, а зарождение новой идеи.

— Барьер, — тихо сказал он, больше себе, чем им. — Он питается по-новому. Но он всё ещё связан с городом. С его эмоциями. — Он поднял взгляд на Дэна. — Ваша вера была слепой, но энергия, что за ней стояла... была реальной, сильной.

— Что ты предлагаешь? — спросил Дэн.

— Сменить объект веры, — сказал Сомнус. — Не в меня, а в... необходимость и в равновесие. Вы поняли, что мир держится на хрупком балансе. На страже, который сам является раной. Ваша новая вера... может быть верой в этот баланс. В необходимость и стража, и тех, кого он защищает.

Он сделал паузу, глядя на их ошеломлённые лица.

— Идите в город, говорите не как пророки, а как... свидетели. Говорите не о том, что я добр, а о том, что я необходим. Что разрушив меня, они разрушат и себя. Ваша цель не любовь ко мне, а любовь к собственной жизни. Достаточно сильная, чтобы принять горькую правду.

Люди слушали, и в их глазах медленно, очень медленно, начинал проступать новый свет. Не огонь фанатизма, а ровный, холодный свет принятия. Принятия ужасной, но неизбежной реальности.

— Мы... мы будем охранять правду, — тихо сказал Дэн. — Такую, какая она есть.

— Да, — кивнул Сомнус. — И эта правда станет новой нитью в ткани барьера. Нитью не слепого страха, а осознанной воли к жизни. Это сделает его прочнее.

Он повернулся и ушёл, оставив Илэйн с ними. Она подошла к Дэну.

— Это будет трудно, — сказала она. — Вас назовут предателями, еретиками и безумцами.

— Мы уже безумцы, — горько улыбнулся он. — После того, что мы видели, но теперь наше безумие имеет цель.

Они ушли тем же путём, что и пришли. Не с триумфом, а с тяжёлым, но твёрдым бременем новой ответственности.

Илэйн вернулась в замок и нашла Сомнуса в их гроте. Он сидел у источника, глядя на воду.

— Ты создал новую секту, — сказала она, садясь рядом.

— Нет, — он покачал головой. — Я дал тем, кто прозрел, способ жить с их знанием. Они не будут поклоняться мне. Они будут... понимать и это понимание станет новой формой энергии. Более чистой. Более стабильной. Возможно... — он посмотрел на неё, —...со временем она станет достаточно сильной, чтобы мне больше не приходилось... уходить.

Она взяла его руку. Возможно, это была лишь надежда. Но в этом новом, странном симбиозе — между стражем, городом и теперь ещё и этими «прозревшими» — она видела ростки чего-то нового. Не идеального мира, но мира, который учился жить со своими демонами, не пытаясь их уничтожить, а понимая их необходимость. И в этом был свой, горький, но настоящий покой.

Глава 42. Хоровод теней и света

Идея Сомнуса оказалась семенем, упавшим на благодатную, хотя и испуганную, почву. Дэн, Лира и другие «Прозревшие» не пошли в город с проповедью. Они вернулись молча, неся в себе тяжесть знания, которое меняло их изнутри. Они не собирали толп, не кричали на площадях. Они просто... жили и их жизнь стала их свидетельством.

Сначала на них смотрели с подозрением, затем с насмешкой. «Одурманенные», «приспешники Кошмара» — вот что о них говорили. Но они не оправдывались. Дэн, бывший пламенный оратор, теперь работал каменщиком. И когда кто-то из соседей начинал роптать на вечный страх, на тяготы жизни под властью чудовища в замке, он лишь поднимал голову и тихо говорил:

— Он цена за наше небытие в пустоте. Делай свой выбор.

И люди, глядя в его спокойные, уставшие глаза, замолкали. В них не было фанатизма. Была лишь неукрашенная, жуткая правда.

Лира, когда-то ярая противница, теперь ухаживала за городским садом. И когда дети спрашивали её о страшном Повелителе, она не рассказывала сказок. Она говорила:

— Он страж у двери. А за дверью холод и тьма, где нет ни солнца, ни нас с тобой. Мы можем бояться стража, но должны быть благодарны двери.

Постепенно, капля за каплей, это новое понимание начало просачиваться в общественное сознание. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось нечто иное, осознанная, трезвая признательность. Люди по-прежнему боялись Сомнуса, но теперь они боялись и его отсутствия.

И эта энергия, сложная, двойственная, сотканная из страха и благодарности начала течь к барьеру. Илэйн чувствовала это первой. Она сидела с Сомнусом в Зале Уроков, и они оба ощущали, как вибрации барьера меняются.

— Он... гудит иначе, — сказала Илэйн, закрыв глаза. — Раньше это был ровный, давящий гул страха. Теперь... в нём есть обертоны. Почти что... уважение.

Сомнус кивнул, его лицо было сосредоточено.

— Они дают ему не просто сырую эмоцию. Они дают ему осмысленную энергию. Это... стабильнее. И, кажется, мощнее.

Прошло время. «Прозревшие» не стали многочисленными, но их понимание, как тихий ручей, точило камень общественного мнения. В городе появились новые поговорки: «Не руби сук, на котором сидишь, даже если он колючий» или «Лучше знакомый кошмар, чем незнакомый ужас».

И самое удивительное это начало влиять на самого Сомнуса.

Очередной его уход вглубь замка был короче. Всего три дня и когда он вернулся, он был не так истощён, не так бледен.

— Что-то... изменилось, — сказал он Илэйн, позволяя ей укутать себя в плед. — Когда я выпускаю энергию... ей требуется меньше, чтобы стабилизировать барьер. Она... эффективнее. Как будто кто-то на той стороне держит его за другую сторону.

Ещё через время случилось невероятное. Сомнус почувствовал приближение необходимости трансформации, тот самый сбой в ритме, тот голод барьера. Он собрался уйти, как обычно, но Илэйн остановила его.

— Подожди, — сказала она. — Послушай.

Они вышли в ту самую башню с видом на город. Была ночь. Но на главной площади города горели огни. И люди, не десяток, не сотня, а, казалось, весь город стояли с зажжёнными свечами. Они не пели гимнов. Не произносили речей.