Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

Давно она так не плакала. Так отчаянно, так горько, так страшно. И в то же время чувствовала – это хорошо, что она так плачет. И будто лопается что-то внутри, с болью и кровью. Как нарывы вскрываются. И еще очень хочется прорыдать: «Нет, вовсе я не железобетон! Я просто сама себя не понимаю, я защищаюсь так, иначе я не умею! Я не железобетон, нет».

Митя слышал, как она плачет. И даже порывался встать, пойти к ней в спальню, но не пошел. Просто улыбнулся грустно: пусть поплачет. Иногда слезы помогают больше, чем любые слова. Если человек умеет плакать, значит, еще душа у него живая, и любить он умеет, и понимать другого человека умеет, но только пока не догадывается об этом. Пусть плачет, пусть!

* * *

Маруся долго не решалась заговорить с сыном, приглядывалась к нему, пытаясь выбрать удачный момент. Можно было и не приглядываться, конечно, и не мучиться реверансами – мать она или кто? Но хотелось все же, чтобы он услышал.

А еще она фотографию нашла старую, десятилетней давности, где Ваня вдвоем с Гришей улыбаются в объектив, довольные, счастливые. Вставила фотографию в рамку, повесила на стену в гостиной. Гриша проходил мимо, остановился, долго смотрел.

Она подумала: может, сейчас заговорить? Но так и не решилась, слишком вид у сына был хмурый. Брови сдвинуты к переносью, глаза смотрят сердито. И головой дернул так, будто недовольство проявил тем, что она повесила фотографию. Вон и уголки губ опустились. Обиделся, что ли? На нее? На всех обиделся? И на отца тоже?

И что теперь делать с этими страстями-обидами, которые в нем бушуют? Ведь надо что-то делать. Все равно надо говорить, объяснять, взывать к рассудительности. Что это за мать, которая не может с сыном договориться?

Уже поздним вечером постучала в дверь его комнаты, спросила громко:

– Можно к тебе?

– Да, конечно, мам.

Голос вроде приветливый. Хотя слышатся в нем нотки досады: а что делать, мол? Не могу же я сказать: «Нет, не надо, не заходи».

Вошла, села на тахту, и он развернулся от компьютера на крутящемся стуле, глянул вопросительно.

– Гриш, я поговорить с тобой хотела.

– О чем, мам?

Ну вот, сразу и слышны нотки строптивого неприятия. Вот как с ним говорить? Понятно уже, как он отреагирует.

Но все же решилась, спросила осторожно:

– Может, все-таки найдешь в себе силы успокоиться, принять все как есть?

– Да я совершенно спокоен, мам. А что я должен принять?

– Ты же понимаешь, о чем я говорю. Может, не станешь больше преследовать папину дочь?

– С чего ты взяла, что я ее преследую? Кто тебе сказал?

– Да неважно. И я не об этом сейчас. Ну какое наследство ты хочешь, зачем оно тебе? Я не понимаю, Гриш!

– Да все ты понимаешь! Просто прикидываешься, вот и все! И про наследство все понимаешь! Я имею право. Что, разве не так?

– Но у тебя же все есть, чего тебе еще не хватает? Ну объясни, зачем ты опять к ней приходил?

– Откуда ты знаешь, что я приходил?

– А разве это большая тайна? Да ты мне говорил, что пойдешь. И мать Аси…

– Ты что, все-таки встречалась с папиной женой, да? Зачем? Я же просил тебя, мам.

– А как ты хотел? Должна же я была объяснить как-то твое поведение, чтобы они не думали о тебе плохо!

– Да мне все равно, что они обо мне думают! Я просто хочу, чтобы они меня признали наследником, вот и все! И тем самым признали, что я сын своего отца, а не какой-то там посторонний.

– Так Асина мама и хочет того же самого! Она и Асе так же сказала. Мы с ней очень хорошо поговорили, Гриш. Да и чего нам теперь делить, правда? Когда Вани больше нет. А еще она собиралась поговорить с Асей, чтобы вы помирились как-то. Вы же брат и сестра. Какие между вами могут быть войны?

– Да мы и не ссорились. Я вообще с этой Асей никаких дел не собираюсь иметь. Пусть отдаст то, что мне положено как наследнику, и все.

– Ну почему, Гриш, почему?

– Что почему? – вдруг подскочил из кресла Гриша и отошел в другой конец комнаты. – Ну что почему, мам? Да ты бы только слышала, как эта Ася со мной разговаривает! Она во мне даже человека не видит, не то что брата! А я должен к ней кинуться с объятиями и прорыдать со слезами, что не надо, мол, так со мной, я же твой брат? Да уж, представляю, как это будет выглядеть.

– Но ведь всегда можно найти какой-то выход, сынок. Ну не хочет она тебя знать, и не надо к ней лезть. Можно просто отойти в сторону. А потом все само собой наладится, все успокоится, и она сама поймет, что воевать с братом нельзя.

– Ты глупости говоришь, мам. Сама разве не слышишь, как все это наивно звучит? И вообще, давай лучше не будем говорить на эту тему, ладно? Никогда не будем. Я сам все решу, а ты не вмешивайся, пожалуйста. Будем считать, что это только мое дело.

– Ну зачем ты так, Гриш? Как это не вмешивайся? Я же твоя мать, я же как лучше хочу.

– А мне не надо как лучше. Мне надо по справедливости. Потому что если я уйду в сторону, как ты говоришь, то и сам буду считать, что мой отец… Что я вовсе и не сыном ему был. Я как бы признаю этот факт, вот что страшно. Ну как ты этого не понимаешь, мама? Зачем ты меня мучаешь? Зачем все эти разговоры заводишь, а?

Голос его звучал все выше, все напористее, и ей даже показалось, прозвучали в нем слезные нотки. И вот уже Гриша выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

Она вздрогнула, поднялась с тахты, вышла в коридор и увидела, как он надевает куртку, и никак не может попасть рукой в рукав, и одновременно пытается сунуть ноги в ботинки. Спросила растерянно:

– Куда ты? Поздно уже.

– Пройдусь! – бросил он коротко, что прозвучало так, будто он крикнул: «Отстань!»

И выскочил тут же за дверь. Она только и успела сказать ему вслед:

– Шапку… Шапку забыл!

Ушла на кухню, встала у окна. Смотрела, как сын идет по двору, на ходу застегивая куртку. Движения нервные, почти судорожные. Опять пошел к своей Клаве, наверное. Неужели жаловаться