Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Этот простой жест окончательно усмирил зверя внутри меня. Послушный, приручённый и укрощённый её мягкой силой, я позволил ей увлечь себя за собой. Мы вместе шагнули к выходу из душного зала, и пока её рука сжимала мою, ни один страх, ни одно сомнение этого мира больше не имели надо мной абсолютно никакой власти.

* * *

Юлиан Валериус

Лучи заходящего солнца тянулись по земле, расстилаясь золотистым газовым саваном.

Я подошёл к высокому стеклянному окну парадной залы и взглянул во двор, сокрушённо покачав головой. Рядом со мной замер отец. Его взгляд был невыносимо тяжёлым, мрачным и устремлённым в пустоту. Родительское сердце великого полководца сейчас кровоточило, разрываясь от слепой, отчаянной тревоги за дочь, которую он только что отпустил.

Там, в саду, на самом стыке умирающего света и наползающей тени, нежный подол светлого платья Элли переплетался с полами тяжёлого парчового камзола Каллума сандалово-пурпурного цвета. Если на мгновение отбросить в сторону все зловещие пророчества, пугающую неопределённость и бездну, что ждали их в будущем, эта молодая пара являла собой поистине безупречное, завораживающее зрелище. Словно искусный мастер написал картину смелыми, сочными красками: хрупкая, чистая лилия, добровольно обвивающаяся вокруг ядовитого, но прекрасного тёмного древа.

Сквозь прозрачное стекло я молча наблюдал, как Элли уверенно ведёт Каллума вглубь нашего увядающего зимнего сада к дальнему залу. Когда они ступили под резные своды уединённой беседки, я в очередной раз поймал себя на мысли, насколько Принц-регент в своих роскошных одеждах правителя Остерии кажется абсолютным чужаком в нашем скромном фамильном гнёздышке. В его облике больше не осталось и следа той мнимой юношеской невинности и кротости, которой он так умело окутывал себя, когда притворялся беззащитным калекой Вейном Троем. Каждое его движение, высокомерный разворот плеч и холодный блеск антрацитовых глаз теперь источали пугающее величие тирана, подчинившего себе всю страну.

* * *

Элара Валериус

Каллум послушно опустился на стул напротив меня. Его изящные длинные пальцы потянулись к подолу моего светлого платья, бережно смахивая невидимую пылинку — след от моего недавнего преклонения колен перед отцом. Его движения были пугающе утончёнными, грациозными, словно у благородного хищника, который временно усмирил свой нрав ради хрупкой добычи.

— И какую же отговорку моя любимая госпожа придумает на этот раз, чтобы подольше оттянуть своё возвращение во дворец Регента?

По его ровному, обманчиво спокойному голосу я не могла понять, сердится он или нет. Мне оставалось лишь мягко улыбнуться и попытаться объяснить: — У отца есть свои причины для тревоги. Он боится, что, войдя в королевскую семью, я столкнусь лишь с болью и обидами. Мы должны своими поступками доказать ему, что его опасения напрасны.

Каллум лениво подпёр подбородок ладонью, устремив на меня свой гипнотический, антрацитовый взгляд. На его губах заиграла едва уловимая, двусмысленная усмешка, в которой сквозило чистое лукавство.

— Разве то, что мы уже разделили тайны одной постели, не лучший способ развеять любые его сомнения?

При этих словах моё лицо мгновенно вспыхнуло от густого, обжигающего смущения. Моё тело, лишь недавно оправившееся от его неистовой, собственнической страсти, отозвалось едва заметной, сладостной ломотой.

— Обычные влюблённые сначала открывают друг другу сердца, — тихо произнесла я. — И только когда родители видят искренность их чувств, они благословляют брак. А мы... я ведь ещё ни разу по-настоящему не говорила с Вашим Высочеством о любви.

И это было чистой правдой — для обеих моих жизней. В прошлом мы были скованы цепями страха, долга и безумия, так и не успев произнести эти простые, но такие важные слова.

Каллум загадочно улыбнулся, продолжая безмолвно разглядывать меня. Предзакатный свет, пробивающийся сквозь оконное стекло залы, золотил его безупречный профиль, превращая его в ожившее изваяние прекрасного, но безжалостного тёмного божества. Однако его следующие слова полностью разрушили эту возвышенную иллюзию.

С абсолютной, пугающей серьёзностью и каким-то вкрадчивым, опутывающим всё моё существо вниманием он тихо произнёс: — Разве той неистовой любви, которой я одарил тебя прошлой ночью, было недостаточно, чтобы ты всё поняла?

Я смерила его шутливо-возмущённым взглядом, чувствуя, как к горлу подступает волна беспомощности перед его наглостью. Пытаясь вернуть разговор в серьёзное русло, я решительно вытащила из-под тяжёлого пресс-папье тот самый алый кленовый лист со стихотворением и мягко подтолкнула его к Каллуму.

Он небрежно взял его в руки, изящно приподняв одну бровь: — Лист?

Но стоило его взгляду упасть на аккуратные, летящие строчки, написанные чернилами, как его безмятежность мгновенно испарилась. Он замер.

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Видя, как долго и заворожённо он всматривается в эти слова, я почувствовала, как моё сердце окончательно растаяло.

— Доверять осенней листве свои сокровенные мысли, делиться тоской и отдать этот лист Вейну Трою... Вот что значит говорить о любви на языке обычных людей.

В его глазах промелькнула едва заметная, щемящая ностальгия. Он бережно отложил кленовый лист в сторону, текстом вверх, ещё раз скользнул по нему долгим, собственническим взглядом, а затем тихо, с пугающе нежной улыбкой произнёс: — Подойди ко мне. Я хочу написать ответное стихотворение для моей Элли.

Заметив эту ласковую, но оттого ещё более опасную улыбку, я инстинктивно почувствовала подвох. Сделав шаг назад, я нерешительно пробормотала: — Но здесь... здесь нет чистой бумаги.

— Это не имеет значения, — его голос стал хриплым, вкрадчивым. — Ведь прямо передо мной находится самый прекрасный, самый чистый пергамент в мире.

Прежде чем я успела осознать смысл его слов, Каллум властно обхватил мою талию обеими руками и одним лёгким, совершенно невесомым движением поднял меня, усаживая прямо на деревянную столешницу.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня.

Я инстинктивно попыталась спустить ноги и встать, но его твёрдая ладонь мягко, но непреклонно легла на моё плечо, пригвождая к месту. Свободной рукой он потянулся к шёлковой шнуровке моего платья. Один ловкий рывок — и узел распался. Мои верхние одежды и тонкая сорочка послушно скользнули вниз, обнажая мои руки и открывая его хищному взору нежную, бледную кожу обнажённой спины и изгиб тонкой талии.

По моей коже мгновенно пробежала сильная, трепетная дрожь. Каллум наклонился ко мне почти вплотную. Тяжёлая, дорогая ткань его парчового камзола коснулась моих голых плеч, принося с собой обжигающий холод и заставляя сердце биться в сумасшедшем ритме.

— Не двигайся, — хрипло прошептал он мне прямо в ухо, обнимая меня со спины и собственнически сжимая пальцами мою талию, словно заявляя свои права на каждый сантиметр моего тела.

Он