Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

— Твой план был безупречен, Беатрис. Ты обвела вокруг пальца всю Империю. А чтобы закрепить успех, ты одного за другим казнила всех дворцовых слуг, причастных к тайне, едва они успевали закончить службу. Концы в воду. Но ты не учла одного: одна мелкая рывёшка всё же выскользнула из твоих сетей. И ты никак не могла ожидать, что за тем, как твои цепные псы закапывали трупы в сухом колодце, из окна Холодного замка подглядывала сумасшедшая старуха.

— Я ещё раз повторяю: я желаю видеть Императора, — я открыла глаза и смерила его презрительным взглядом. — Вся твоя речь — лишь искусные, ничем не подкреплённые домыслы. К тому же, бывший кронпринц Даэн поднял мятеж и уже казнён. Какое значение теперь имеет его прошлое?

Каллум поднёс к лицу испачканные в благовониях пальцы, шумно вдохнул аромат и обернулся ко мне. В его антрацитовых глазах полыхнуло нечто настолько жуткое, отчего у меня по спине пробежал мороз.

— Именно поэтому, едва уличный переворот захлебнулся, ты отдала приказ евнуху Северусу немедленно прирезать Даэна. Чтобы мертвец унёс твою тайну в могилу.

Моя рука замерла. Пальцы намертво вцепились в очередную костяную бусину.

«Он блефует», — лихорадочно застучало в висках. Этот ублюдок низкого происхождения просто пытается выбить из меня признание. Даэн мёртв. И пока они не найдут ту саму девку, настоящую биологическую мать, которая родила им бастарда, у них ничего нет. Несколько безымянных скелетов и показания сумасшедшей служанки не потянут на государственную измену Императрицы-матери.

А место, где надёжно спрятана Кин, этот щенок не найдёт никогда в жизни.

Я сделала глубокий, размеренный вздох, возвращая лицу маску священного спокойствия: — Есть ли у тебя хоть одна осязаемая, неопровержимая улика, Принц-регент? Заключения придворных лекарей и горстка костей неизвестных бродяг — слишком слабая попытка сместить меня с престола Остерии.

Каллум стоял напротив огромной золотой статуи Богини Милосердия. Наступило затяжное, удушливое молчание.

Уголок моих губ непроизвольно дёрнулся в торжествующей, едва заметной усмешке. Так я и думала. Его тактика посредственна. Ему нечем меня прижать.

Каллум медленно поднял руку и ласково коснулся холодного золотого плеча божества. На его губах заиграла странная, леденящая кровь улыбка.

— А эта статуя Богини Эларии... весьма недурна.

* * *

Каллум Рейн

Я закинул руки за спину и довольно долго изучал величественную золотую статую Богини Милосердия.

— И чем же она тебе так приглянулась? — высокомерно, сквозь зубы процедила Императрица-мать Беатрис, всё ещё пытаясь удержать ускользающий контроль.

— Её размеры идеальны, — я слегка повернул голову, скользнув по её окаменевшему лицу насмешливым взглядом. Мои слова прозвучали лёгко, будто упавшее на воду лебяжье перо. — Как раз достаточно для того, чтобы спрятать внутри иссохший человеческий скелет.

Я неотрывно наблюдал за ней, ловя каждую микромимику. Глаза Беатрис, до этого благостно закрытые в притворной молитве, резко распахнулись. В них плескался первобытный, леденящий ужас. В ту же секунду раздался сухой, трескучий щелчок — её длинные, холёные ногти с маху перебили прочную нить вервицы. Костяные бусины градом посыпались на мраморный пол, с глухим стуком разлетаясь в разные стороны.

Почти одновременно со звуком рассыпающихся бусин воздух справа от меня пронзил свист стали. Стоявшая подле кушетки служанка молниеносным движением выхватила скрытый в широком рукаве кинжал и бросилась вперёд, целиком вкладывая вес тела в удар, направленный прямо мне в горло.

Глупая, предсказуемая девка. В моих глазах её выпад тянулся мучительно долго и неуклюже. Прежде чем остриё успело коснуться хотя бы пряди моих длинных волос, я даже не шелохнулся — лишь едва заметно повёл плечом. Кинжал со звонким, вибрирующим «дзинь» был выбит из её руки и намертво вонзился в золочёный бок статуи Богини Эларии. А в следующий миг глаза несостоявшейся убийцы дико выкатились из орбит, голова неестественно, под нелепым углом вывернулась вбок, и она мешком рухнула на каменные плиты. Хруст ломающихся шейных позвонков прозвучал в мертвенной тишине залы удивительно мелодично.

Ирэ сделал знак рукой, и безжизненное тело девки потащили к выходу, оставляя на шёлковом ковре багровую полосу.

Я медленно, размеренно подошёл к осквернённому изваянию. Мои пальцы уверенно обхватили рукоять застрявшего в золоте кинжала, и я с силой рванул её вниз.

Золочёная обшивка Богини с противным треском лопнула, расползаясь во все стороны, словно подгнившая человеческая кожа. Из образовавшейся бреши густым потоком посыпалась серая иссохшая известь, а вслед за ней из тёмного нутра статуи, шурша, вывалился полуистлевший подол синего шёлкового платья и высохший, жёлтый, как пергамент, человеческий палец.

Святой, сострадательный лик Богини, застывший в вечной благородной улыбке, теперь создавал чудовищный, гротескный контраст с уродливым скрюченным трупом, проступающим сквозь зияющий разлом.

При виде этого синего шёлка маска высокомерия окончательно сползла с лица Беатрис. Её кожа приобрела землистый оттенок, а губы затряслись от подступившей дурноты. Вся Империя свято верила, будто Императрица-мать проводит долгие часы в Дворце Непорочной Луны вместе с принцессой Изабель, вымаливая у небес благословение для Остерии. Ни одна живая душа не догадывалась, что эта её набожная благодетель — лишь утончённая, грязная ширма, призванная годами скрывать следы былых зверств.

— И как же мне теперь поступить с многоуважаемой Императрицей? — я неторопливо развернулся, вальяжно опустился в резное кресло напротив её кушетки и принялся мерно, лениво постукивать указательным пальцем по деревянному подлокотнику.

— У тебя нет никаких законных прав судить меня самолично, щенок, — Беатрис с такой силой вонзила ногти в собственные ладони, что на кожу выступили капли крови. Она отчаянно цеплялась за остатки своего мнимого величия.

— Теперь есть, — мой палец замер, прекратив стук.

Я посмотрел на неё самым мягким, безвредным и ласковым взглядом, на какой только был способен, и произнёс слова, от которых воздух в зале мгновенно заледенел: — Раз уж Императрица-мать так безгранично преданна Богине, ей определённо стоит принять древний обряд замуровывания в глиняном чане. Только так можно в полной мере постичь истинный Путь.

Зрачки Беатрис расширились от дикого, неописуемого ужаса.

Она слишком хорошо знала, что означало это «замуровывание». Великих монахов-аскетов заживо сажали в огромную глиняную урну и закапывали глубоко под землю. Если через три года их плоть находили нетленной, их объявляли святыми. Но для обычной, земной женщины, погрязшей во грехе, этот священный ритуал превращался в самую изнурительную, кошмарную казнь.

Когда Королевские гвардейцы тяжёлой поступью внесли в залу огромный, массивный глиняный чан, последние крохи самообладания Беатрис разлетелись в прах. Её лицо перекосилось от безумия, и она сорвалась на истошный, захлёбывающийся визг: — Я требую встречи с Императором!