Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Он поднёс к моим губам следующую дольку, а его чувственные губы скользнули по моей шее, обжигая дыханием: — Тебе ведь нравится, когда я зову тебя так? Моя госпожа? М-м?

Я слегка повернула голову, пытаясь спастись от этой щекочущей, сводящей с ума нежности, чувствуя, как кончики ушей заливает пунцовая краска. Я не могла отрицать, что этот тон пробуждал во мне запретное, порочное тепло — воспоминание о тех временах, когда привычные границы между госпожой и её теневым слугой окончательно стирались.

Чтобы прервать эту сладкую пытку, я сама взяла дольку мандарина и бесцеремонно засунула её в его не умолкающий рот.

— Да, нравится, — я повернулась, вглядываясь в его точёный профиль. Проглотив сладкий сок, я тихо призналась: — Даже если бы ты не произносил ни слова, Каллум... Если бы ты просто сидел рядом, я всё равно была бы счастлива.

Каллум прищурился, с хрустом раскусывая плод, и издал тихий, гортанный звук: — Моя госпожа сегодня съела слишком много сахара? Откуда столько сладости в твоих речах?

— В поместье Гире... когда ты вмешался и наказал тех стервятников ради меня и Беатрис, я была по-настоящему тронута, — я посмотрела на его руки. В прошлой жизни его жестокость была лишь бессмысленным выплеском безумия и ярости. В этой жизни он оставался безумцем, но у его безумия появились границы. И этими границами была я. — Но то, что тебе приходится пачкать руки ради таких ничтожных дел... делает меня счастливой и одновременно заставляет чувствовать вину.

Каллум, обладавший зловещей, сверхъестественной интуицией, мгновенно уловил скрытый подтекст моих слов.

— О? — он опустил длинные ресницы, пряча вспыхнувший в глубине зрачков опасный огонь. — Моя госпожа считает, что я сую нос в чужие дела?

— Вовсе нет, — я сильнее прижалась к его груди, собираясь с духом. Мой голос упал до шёпота: — Каллум... мне однажды приснился сон. В нём ты был ещё могущественнее и страшнее, чем сейчас. Ты шёл по трупам, выжигая всё на своём пути, и поднялся на самый пик власти. Но из-за этого ты обрёл бесчисленное множество врагов...

Я впервые открыто заговорила с ним о своей прошлой жизни, пусть и завуалировав её под сновидение. Старые раны почти затянулись, но воспоминания всё равно отозвались в груди щемящей, ледяной тоской.

— Мне приснилось, что я умерла, не выдержав этой войны. А ты остался... совсем один в этом пустом, холодном мире.

Я накрыла его ладонь своей, очерчивая проступающие вены, и вымученно улыбнулась: — Поэтому мне страшно. Я боюсь, что ты настроишь против себя всю Империю и в итоге повторишь судьбу из моего сна. Останешься в абсолютном одиночестве.

Мой голос дрогнул. Каллум, уловив эту тщательно скрываемую боль, резко перехватил мой подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты не умрёшь, — отрезал он. Его взгляд стал абсолютно чёрным, фанатичным.

— Я лишь говорю «что, если»...

— Никаких «что, если»! — его большой палец с силой прижался к моим губам, обрывая возражения. Под этим упрямым, яростным давлением скрывалась внезапная, паническая вспышка боли. Он испугался. Этот непобедимый монстр испугался простого сна.

— Тот чиновник из Ведомства Инженерии совершил ошибку, оскорбив тебя. Он должен умереть, — Каллум принялся медленно, успокаивающе поглаживать уголок моих губ, пускаясь в нетипичные для него объяснения: — И это не только ради моей госпожи. У меня свои счёты с министерствами.

— Правда? — я тихо выдохнула, чувствуя, как отпускает сковавший лёгкие страх, и обвила руками его крепкую талию, перехваченную дорогим поясом с кахолонгом. — И всё же... будь осторожен. Не делай себя мишенью для всех. Я ведь сойду с ума от тревоги...

Последние слова я едва пролепетала, утыкаясь ему в ключицу. Уголок его губ хищно пополз вверх. Он наклонился к самому моему уху и вкрадчиво спросил: — Всё ещё болит?

Я машинально кивнула, думая о его безопасности: — Если с тобой всё будет в порядке, то и моя душа будет спокойна...

— Я имею в видутам, внизу, — бесцеремонно перебил Каллум. Его длинные пальцы скользнули по моей спине, бесстыдно задерживаясь у завязок юбки.

* * *

Каллум Рейн

Её талия в моих руках казалась пугающе хрупкой, почти эфемерной — мне казалось, стоит сжать пальцы чуть сильнее, и я сломаю это хрустальное создание, безраздельно завладевшее моей душой. Но вместо этого я лишь сильнее притиснул её к себе, до боли желая оставить невидимые клейма на этой фарфоровой коже при каждом жадном вздохе.

Внутри меня, глубоко под безупречными одеждами Принца-регента, скалился и выл голодный дикий зверь. Та алчная старуха в зале была права: во мне никогда не было ничего человеческого. Я был монстром, взращённым на крови и жестокости «Арены Зверей». Иначе отчего моя кровь закипала от такого ядовитого, безумного восторга при одном лишь воспоминании о багровых отметинах, которые мои зубы и губы оставили на её теле прошлой ночью? Мне хотелось покрыть её этими следами полностью, спрятать от всего мира, присвоить каждую её крупицу.

Заметив мой потяжелевший взгляд, Элли вдруг вспыхнула до самых корней волос. Боги, до чего же она была прекрасна в своём смущении.

— Нет! — она упрямо сжала свои восхитительные губы и, умирая от неловкости, едва слышно выдохнула мне в самую шею: — У меня... началось время алых лилий.

Мои пальцы, уже пробравшиеся к шёлковым завязкам её юбки, мгновенно замерли. Весь мой охотничий пыл, весь этот тёмный угар испарился в одну секунду, уступив место глухому, искреннему недоумению. Я нахмурился, заглядывая в её испуганное лицо: — Время лилий? — это был какой-то новый шифр? Язык столичной знати, который я до сих пор презирал? — Дай мне посмотреть. Если ты ранена, я вырежу сердце любому лекарю, который...

— Не вздумай! — Элли затрепетала в моих руках, её ладошки судорожно вцепились в мой воротник. — Это не рана, это...

Она выглядела такой беззащитной, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить что-то очень личное парню, который вырос среди рабов и никогда в жизни не знал ни материнской ласки, ни женского тепла. Поняв, что я не отстану, моя госпожа потянула меня за шею вниз. Её дыхание обожгло моё ухо, когда она быстро, сбивчиво, запинаясь от стыда, прошептала мне то, о чём в приличном обществе говорить не принято. А затем, точно испуганная птица, прячущая голову под крыло, она резко отвернулась, утыкаясь пылающим лицом в пурпурные складки моего регентского плаща.

Мои ресницы удивлённо дрогнули. Пару секунд я просто сидел неподвижно, переваривая услышанное.

А затем из моей груди вырвался низкий, бархатистый смех.