Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

— А кто просил её рождаться дочерью генерала Дамиана Валериуса? — Северус хрипло закашлялся, сплевывая багровую жижу на каменный пол. — Если бы не проклятая удачливость этого генеральского семейства, мой план давно бы увенчался успехом.

Он нагло смотрел мне прямо в глаза, уверенный, что останется жив. Этот ничтожный раб знал слишком много грязных тайн Императрицы-матери Беатрис. Он думал, что раз мне нужно его живое свидетельство для устранения врагов у престола, я буду беречь его жалкую жизнь.

— Думаешь, пока ты молчишь, я не посмею тебя убить? — я слегка наклонил голову набок, подперев висок согнутым пальцем. — Какая нелепая, глупая ошибка. В отличие от остальных людей в этой Империи, я никогда не руководствуюсь здравым смыслом или выгодой. Я действую исключительно по собственному прихотливому желанию.

Улыбка на губах Северуса мгновенно застыла. В его глазах впервые промелькнул дикий, осознанный ужас.

— Зачем так нервничать? — я едва заметно повёл ладонью, и один из теневых рабов тут же шагнул из темноты, держа в руках серебряную сетку, тонкую и невесомую, словно саван из речного тумана. — Ты посмел протянуть свои грязные руки к той, кто дороже моего собственного сердца. Позволить тебе умереть быстро... было бы слишком непозволительным милосердием с моей стороны.

Я знал, что Северус, искушённый в дворцовых пытках, прекрасно понимал, для чего нужна эта изысканная серебряная снасть. Если обернуть её вокруг человеческого тела, плоть начнёт уродливо выпирать сквозь мелкие, похожие на рыбью чешую ячейки. И тогда останется лишь взять маленький, острый нож и срезать эти выступающие кусочки один за другим... День за днём. Час за часом.

— Три дня. Тысяча порезов, — я мягко, почти ласково улыбнулся ему, наслаждаясь тем, как рушится его хвалёное самообладание. — Я лично составлю тебе компанию в этой маленькой, увлекательной игре. Ах да, чуть не забыл... Ты ведь уже лишён двух унций плоти, так что до ровной тысячи мы, пожалуй, не дотянем. Какая досада.

Спокойная маска на лице евнуха окончательно треснула, обнажая первобытную, звериную злобу. Он зашёлся неистовым, безумным хохотом, захлёбываясь кровью: — Хорошо... отлично! Пусть нож Вашего Высочества будет достаточно твёрд!

Впрочем, очень скоро его крики превратились в истошный, захлёбывающийся хрип. Он больше не мог произнести ни единого членораздельного слова.

Выйдя из удушливого, пропитанного болью ада подземелья, я сел в свою карету. Послушный слуга тут же подал мне влажную белую ткань. Я взял её и принялся методично, дёрганными и точными движениями вытирать свои бледные, длинные пальцы.

Ткань меняли семь или восемь раз, пока моя кожа не стёрлась и не покраснела от яростного, безумного трения. Лишь после этого я лёгким щелчком приоткрыл крошечную крышку личной золотой курильницы, позволяя леденящему древесному аромату вытеснить этот омерзительный, въевшийся в поры запах чужой крови.

Простой чистой воды было слишком мало, чтобы смыть эту мерзость с моих рук. Мне нужно было нечто неизмеримо более чистое, мягкое и тёплое, чтобы наконец почувствовать себя живым. Мне нужна была она.

Я перебирал пальцами, медленно опустив на ладонь чёрную резную фигурку из обсидиана, и лениво, с затаённым, тёмным предвкушением приказал слугам: — В поместье Валериусов. К Элли.

* * *

Элара Валериус

После возвращения в родное поместье я безвылазно провела дома три дня. Большую часть времени я сидела в уединённой беседке в глубине нашего цветущего сада, отрешённо глядя в окно.

Предзакатное солнце, струящееся сквозь раму, казалось блёклым и призрачно-белым. Это место до сих пор хранило первозданный вид — ровно тот, каким оно было до того, как Вейн Трой покинул меня. Стол и резной стул словно всё ещё безмолвно хранили его незримое присутствие, окутанное едва уловимым шлейфом леденящего древесного аромата.

Затерявшись в лабиринтах собственных мыслей, я вдруг заметила, как последний, уцелевший после свирепых бурь кленовый лист сорвался с ветки и, подхваченный порывом ветра, плавно опустился на деревянную столешницу прямо у моих рук.

Я бережно подняла его. Этот лист был подобен застывшему пламени: он стойко перенёс всю суровость зимних заморозков, проливных дождей и тяжёлых снегопадов, но вопреки всему сохранил свой пронзительный, вибрирующий багрово-алый цвет. Совсем как моя любовь к нему, проросшая сквозь пепел и кровь прошлой жизни.

Я задумчиво покрутила кленовый лист между тонкими пальцами, а затем, повинуясь внезапному порыву, потянулась к письменному прибору. Выбрав самое мягкое воронье перо с закруглённым кончиком и обмакнув его в тёмные чернила, я принялась едва ощутимо вести по листу, боясь ненароком проколоть его хрупкую сухую плоть. Прямо поверх багряных прожилок аккуратными, летящими буквами я вывела строчки, смысл которых был до боли ясен и прост:

«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».

Закончив писать, я лёгким дыханием осушила влажную тушь и тихо, обречённо вздохнула. Сердце предательски сжалось от тоски. Я никак не могла совладать с собой, непрестанно задаваясь вопросом: чем Каллум Рейн занят в это самое мгновение? Поглотила ли его привычная тьма Алой Канцелярии, или он тоже ищет мой силуэт в пустых зеркалах своего дворца?

— Марта говорит, что ты теперь отказываешься даже от пряного сливового вина, — раздался со спины тихий, глубокий голос Юлиана.

Мой брат вошёл бесшумно. Он опустился на стул напротив меня, скрестив ноги, и долго, испытующе всматривался в моё лицо.

— Всё ещё обдумываешь слова отца?

Я поспешно спрятала алый кленовый лист под тяжёлое медное пресс-папье и, попытавшись собрать в кулак растрёпанные чувства, тихо спросила: — Юлиан, почему... почему отец так сильно невзлюбил Каллума?

Это было препятствие, с которым я никогда не сталкивалась в своей прошлой жизни. Тогда я была одинокой щепкой в бушующем океане, без привязанностей и обязательств. Я без оглядки следовала за Безумным Регентом, и мне не приходилось считаться с мирскими условностями, семейным долгом, чужими статусами или выгодой.

Но в тот день, в карете, увозившей меня из поместья Принца-регента, отец не проронил ни единого слова. Сколько я себя помнила, меня всегда окружали безграничной любовью. Когда отец разговаривал со мной, его грозный командный голос инстинктивно становился мягким и тёплым. Я никогда прежде не видела своего сурового отца настолько пугающе, монументально безмолвным.

Юлиан на мгновение задумался, опустив взгляд, а затем негромко спросил: — Элли, ты хоть знаешь, как именно Принц-регент поступил с наёмниками и слугами, которые были причастны к покушению в ночь Зимнего карнавала?

Мне ли не знать... Перед моими глазами мгновенно восстали леденящие кровь