Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Я хранила мёртвое молчание, боясь прервать его исповедь.

— Прежние соратники её первого покойного мужа с огромным трудом вышли с ней на связь. Они поклялись помочь ей бежать из Остерхольда, увезти далеко-далеко. На радостях она впервые в жизни лично приготовила для меня сладкий отвар. Представляешь? Она никогда до этого не варила для меня супов. Ласково уверяла, что отныне всё изменится, что она будет любить меня вечно... баюкала меня, заставляя выпить всё до последней капли и поскорее уснуть.

Каллум закрыл свои тёмные глаза и хрипло, зловеще рассмеялся. Её первая забота оказалась фальшивкой.

— В том отваре было снотворное зелье — «Пыльца северного мака». Та самая отрава, которую ты когда-то так отчаянно пыталась отыскать в «Обители Желаний».

Моё сердце болезненно пропустило удар. Самый первый обман, с которым столкнулся этот маленький мальчик, пришёл от его собственной матери. Самый первый яд, который едва не усыпил его навечно.

— Но она не учла одного, — Каллум открыл глаза, и в них блеснул опасный, хищный огонёк. — С самого младенчества меня силой и хитростью пичкали столькими ядами, что моё проклятое тело давно приучилось выживать. Снотворное почти не подействовало. Я смутно пришёл в себя глубокой ночью. Её идеальный план побега рухнул, у неё просто не оставалось выбора — ей пришлось тащить полусонного ублюдка за собой.

На этом моменте Каллум снова издал короткий, леденящий смешок. В этом звуке сквозила страшная смесь глумления над собственной участью и едкой, ядовитой иронии.

— Какая же она была дура. Неужели сумасшедшая калека, годами гнившая в безвестности Холодного дворца, стоила того, чтобы ради неё рисковали жизнями благородные воины? Мы едва успели добраться до полуразрушенного заброшенного храма за чертой Остерхольда, а там нас уже поджидала ловушка. Императрица Беатрис и её личные гвардейцы явились туда, чтобы с пафосом «покарать изменников и прелюбодеев».

Антрацитовые глаза Каллума сузились, подёрнувшись ледяной коркой, и он процедил: — А что случилось дальше, Элли....

Это была безупречно расставленная западня. Беатрис попросту перекупила старых соратников госпожи Алаиры, чтобы раз и навсегда законно и красиво избавиться от соперницы. Разрушенный маленький храм, растрескавшаяся, покрытая пятнами мха каменная статуя Богини Милосердия Эларии... Непроглядная, морозная ночь, и ни единой живой души, готовой прийти на спасение. Ходили слухи, что Императрица Беатрис не могла иметь собственных детей, но испытывала извращённое, садистское наслаждение, уничтожая остатки материнского инстинкта в других. Она с глумливой улыбкой швырнула под ноги матери и сына этот проклятый кинжал, заставляя сделать выбор.

— Та несчастная женщина даже не догадывалась, что люди, на которых она возлагала все свои надежды, давно продали её с потрохами. Ей казалось, что долгожданная свобода находится на расстоянии вытянутой руки. Она посмотрела на меня, захлёбываясь слёзами, и прошептала: «Прости»...

— Каллум... — моё сердце пронзила такая невыносимая, острая боль, словно стальное лезвие вошло прямо в мою грудь. Я не могла, у меня не было сил слушать это дальше.

— Когда кинжал впервые пронзил мою плоть, я услышал противный, мокрый хлюпающий звук. А затем пришла боль — чистая, концентрированная, в тысячи раз сильнее любых ударов кнута, что я получал до этого, — Каллум вспоминал всё это самым ровным, леденящим душу тоном, словно рассказывал о погоде за окном. — А когда крови вытекло слишком много, я постепенно перестал чувствовать хоть что-то. Остались только бесконечная тьма и парализующий холод.

— Прошу тебя, замолчи... не надо... — слёзы душили меня, перехватывая горло.

— Но та женщина была поистине наивной дурой. Разве Беатрис, зная, что Алаира хранит её самый грязный секрет, оставила бы её в живых? Наверное, из-за действия «Пыльцы северного мака» в моей крови, или потому что её ладони слишком сильно тряслись от ужаса и удар прошёл мимо сердца... когда я очнулся, я всё ещё лежал на холодном полу того разрушенного храма. А она корчилась рядом со мной. Сволочь Беатрис отравила её призрачным ядом «Смертного Извива». Тело несчастной содрогалось в диких, неестественных конвульсиях, а чёрная кровь хлестала из всех отверстий на лице.

Яд «Смертного Извива»... Мне приходилось слышать о нём. Страшное проклятие алхимиков. Жертва не умирает мгновенно — она бьётся в неописуемой, адской агонии целые сутки, пока её мышцы разрываются, а кости ломаются, превращая человека в уродливое, вывернутое наизнанку чудовище.

Каллум тихо добавил, что некогда прекрасное лицо госпожи Алаиры менялось до неузнаваемости, её тело ломало судорогой, но налитые кровью глаза смотрели на него, не мигая. Она беззвучно, из последних сил умоляла своего покалеченного, истекающего кровью сына подарить ей быструю, милосердную смерть. И тогда маленький мальчик, сам едва живой от её собственного удара, шатаясь и захлёбываясь слезами, вонзил этот несчастный кинжал в её бьющееся в конвульсиях тело. Она наконец затихла.

Одна-единственная слеза скатилась из уголка её глаза, теряясь в спутанных волосах на виске. И никто в этом подлунном мире так и не узнал, по ком была пролита эта последняя капля.

— В тот самый первый раз, когда я отнял чужую жизнь, я даже не запомнил, каково это на вкус. Я помню лишь одно, Элли: горячая кровь моей матери брызнула мне прямо в глаза. И всё вокруг — и старый алтарь, и бледный лик луны в небесах — навсегда окрасилось в безупречно чистый, багровый цвет...

— Прекрати! — я из последних сил рванулась вперёд, до боли сжимая Каллума в своих объятиях. Мой голос отчаянно дрожал, срываясь на глухой, испуганный крик. — Хватит, Каллум. Умоляю, остановись.

Он молча принялся медленно, успокаивающе поглаживать мои шёлковые волосы. Затем осторожно перехватил мою дрожащую ладонь и, скользнув под распахнутый воротник своего чёрного халата, прижал мои пальцы к левой стороне своей груди. К самому сердцу.

Его антрацитовые глаза казались бездонными омутами, пока он заставлял меня медленно поглаживать этот узкий, бледный старый шрам.

— Сюда вошёл её клинок, — его глубокий голос вибрировал в моей ладони. — И умирая, та женщина прошептала мне вслед, что такое чудовище, как я, никто и никогда во всей вселенной не сможет полюбить.

Такое абстрактное, чистое понятие как «любовь» было слишком чуждым и невозможным для его искалеченного разума. Ему не нужны были клятвы верности — Каллуму было достаточно, чтобы я вечно оставалась привязанной к его безумию, не имея ни единого шанса вырваться. Это была его собственная, тёмная, собственническая манера любить.

— Ты дурак? Скажи мне, Каллум, ты совсем дурак?! — я подняла на него свои заплаканные, горящие глаза, чувствуя, как слёзы нещадно