Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

— Потому что я хотел, чтобы Элли обо мне плакала.

Я замерла, не веря собственным ушам. Этот безумец... Его израненный разум выдал логику, от которой кровь стыла в жилах. Он посчитал, что, если покажется достаточно жалким и умирающим, моё мягкое сердце дрогнет, и я никогда не посмею оставить его. Но увидев мои настоящие слёзы, увидев, как я без раздумий бросилась на врага с кинжалом... в итоге испугался он сам.

— Только ради этого? — прошептала я.

Каллум промолчал, лишь медленно протянул ко мне руку, умоляя о касании. Но я уклонилась, упрямо глядя ему в глаза.

— Ты поставил на кон собственную жизнь... только ради этой глупости?

Во мне закипал праведный гнев. Меня до глубины души возмущало то, с каким леденящим пренебрежением он относился к собственному телу. Похоже, заметив моё искреннее раздражение, Каллум резко притих.

В тишине купальни раздавался лишь мерный, гулкий стук капель, падающих с края чаши в воду и пускающих по поверхности слабые круги. Прошло много времени — так много, что я уже не надеялась услышать ответ, когда его бледные чувственные губы слегка приоткрылись:

— Та женщина... она искренне ненавидела меня. В тот день, когда она бежала из дворца...

Он оборвал фразу на полуслове и плотно сжал губы.

Я ошеломленно замерла, прежде чем до меня дошло: «той женщиной», о которой он говорил с такой глухой, леденящей отстранённостью, была его родная мать, госпожа Алаира. Это была самая страшная, сочащаяся кровью тайна, зарытая на самом дне его сердца. В моей прошлой жизни он предпочёл бы сжечь дотла и стереть из истории всё, что было связано с Алаирой, лишь бы никогда не упоминать её имени. И сейчас я интуитивно почувствовала: вся его безумная одержимость, вся его извращённая жестокость брали начало именно здесь, в этой тёмной тайне.

Моё раздражение мгновенно рассеялось, оставив после себя лишь щемящую, удушающую тоску. Я долго смотрела на него, и видя, что он больше не проронит ни слова, тихо, глухо спросила:

— Каллум... Могу я прислониться к тебе?

Он вскинул глаза и встретился со мной взглядом. Его губы, до этого сжатые в тонкую линию, чуть дрогнули, приподнявшись в едва заметной улыбке, и он машинально постучал пальцем по колену.

Я поднялась с кушетки, придерживая полы своего лавандового платья, мягко опустилась к нему на колени и уткнулась головой в его плечо. Каллум ничего не сказал. Он лишь низко опустил голову, нежно утыкаясь носом в мой висок, и крепко, собственнически замкнул объятия. Я позволила ему спрятать лицо в изгибе моей шеи, понимая, что в эту секунду именно этому безумному чудовищу, только что сыгравшему в кости со смертью, жизненно необходима была опора.

— В детстве я росла очень болезненным ребёнком, — негромко заговорила я, пытаясь рассеять этот удушающий морок, и слабо улыбнулась своим воспоминаниям. — Поэтому моя матушка отдавала мне все свои силы. Она сама учила меня говорить и читать, шила для меня наряды и часами расчёсывала мои волосы. В моих глазах она всегда была самой нежной и любящей матерью на свете.

— Вот как? — низкий, глухой голос Каллума раздался у самого моего уха, заставив вздрогнуть. — А та женщина, моя мать, когда я появился на свет, ни разу не взглянула на меня. Единственное, что она во мне видела — это текущую в моих жилах кровь убийцы её законного мужа.

Я ещё сильнее прижалась к его груди, а мой голос опустился до шёпота:

— Моё детское имя, Элли... матушка вымолила его для меня в Храме Богини Милосердия Эларии. Она верила, что это имя защитит меня, и я буду в полной безопасности из года в год.

— Моё детское имя? Что ж, у меня оно тоже было, — Каллум издал короткий, пустой смешок. — «Маленькое отродье», «выродок»... Хотя чаще всего она брезговала называть меня хоть как-то.

Я крепко обвила руками его талию, чувствуя, как к горлу подступает невыносимый ком. Я просто не могла продолжать этот разговор.

Возможно, потому что плотина была прорвана, а может, мягкое тепло моих объятий показалось ему слишком убаюкивающим, но Каллум неожиданно продолжил сам, без моих расспросов.

— Та женщина мнила себя утончённой, благородной натурой, но на деле была жалкой и трусливой. У неё не хватало сил смириться со своей участью, но и духа лишить себя жизни тоже не доставало. Поэтому она жила в вечной, бесконечной агонии...

Его голос звучал удивительно мягко и ровно, словно он пересказывал чужую, давно забытую легенду. Он говорил, что давным-давно её насильно забрал злейший враг. Этот человек умудрился подделать её документы, изменить имя и ввести в замок под видом новой фаворитки, но её рассудок не выдержал пыток, и она сошла с ума от затяжной истерии. Она часами сидела, уставившись в пустоту, крича от боли, и со временем даже её похититель потерял к ней всякий интерес.

Держать при дворе безумную наложницу было позорным клеймом, особенно учитывая, что лишившаяся ума женщина когда-то приходилась ему невесткой. Боясь, что его образ мудрого и могущественного владыки будет очернён, её личный палач просто заколотил двери её покоев, навсегда запретив кому-либо входить или выходить оттуда.

В Холодном дворце, как глухо рассказывал мне Каллум, единственным утешением госпожи Алаиры было истязание собственного сына. Ей казалось, будто лишь причиняя невыносимую боль своему ребёнку, она могла получить мгновенное, призрачное облегчение. Дни складывались в мучительные годы, и постепенно даже почивший Император Соним напрочь позабыл о существовании этого бастарда.

Пока однажды глубокой ночью двое слуг-Отсечённых из Дворца Непорочной Луны не пришли тайно избавляться от трупов у высохшего колодца на задворках Холодного дворца. Они сжигали страшные улики, но Алаира выследила их из-за каменной стены. Убитыми оказались несчастные фрейлины, принимавшие роды у Императрицы Беатрис; их жестоко придушили, чтобы заставить замолчать навсегда накануне их отбытия из замка. Прямо у колодца остался лежать обгоревший обрывок медицинских записей королевского лекаря, который огонь не успел уничтожить до конца. Так госпожа Алаира узнала шокирующую тайну — тайну, способную сокрушить саму Императрицу-мать, но одновременно несущую смертельную угрозу для неё самой.

— Когда она забрала тебя из замка в тот год, она пыталась спасти тебя от опасности? — мой голос прозвучал натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения.

— И да, и нет, — Каллум лениво перебирал ладонью мои распущенные волосы, подперев голову другой рукой. Он говорил медленно, пробуя слова на вкус: — Её безумный разум действительно жаждал вырваться из дворцовых стен, но у неё не было ни малейшего намерения брать меня