Между строк - Колин Гувер

От ее слов у меня подкашиваются ноги. Я падаю на диван, хватаюсь руками за голову и плачу. Удивительно, сколько в одном человеке помещается слез. После смерти отца я так много плакала, что начала опасаться за собственные глаза. У меня началась паранойя. Я спросила у Гугла: «Что будет, если много плакать?» Оказалось, рано или поздно человек все равно засыпает – мозг отключается, чтобы тело отдохнуло и восстановилось. Так что навредить себе плачем нельзя.

Я беру салфетку и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать слезы. Как же надоело плакать! Сколько можно!

Мама садится рядом, обнимает, и я прячусь в ее объятиях. Душа так болит за нее. За нас. Я вцепляюсь в нее покрепче, боясь разжать руки, боясь отпустить. Я не могу ее отпустить!

В конце концов она начинает кашлять и отстраняется. Я в ужасе смотрю, как она задыхается. Господи, как я раньше не замечала? Она тяжело больна! Щеки ввалились еще сильнее, волосы поредели. Я с трудом ее узнаю. В последнее время я была так поглощена своими невзгодами, что не замечала, как болезнь забирает ее буквально у меня из-под носа!

Наконец приступ кашля проходит, и мама возвращается за стойку.

– Сегодня вечером мы обо всем расскажем Келу. Бренда приедет в семь. Она хочет быть с нами, потому что ей предстоит стать его опекуном.

У меня невольно вырывается смех. Что?!

– В смысле – опекуном?

Она смотрит на меня с укором, будто в данной ситуации это я веду себя неразумно.

– Лейк. Ты еще учишься в школе, скоро поступишь в университет. Я не хочу, чтобы ты чем-то жертвовала. Слышишь? Не хочу. У Бренды есть дети, есть опыт их воспитания. Она сама предложила. Да и Келу она нравится.

Ну все. Это последняя капля.

Мамины слова вызывают во мне бурю эмоций. Я окончательно выхожу из себя.

Встаю, хватаю стул и с такой силой швыряю его об пол, что у него отлетает сиденье. Мама вздрагивает. Я подлетаю к ней и, тыча пальцем ей в грудь, ору изо всех сил, до боли в горле:

– Она не получит Кела! Ты не отдашь ей моего брата!!!

В попытке меня успокоить мама кладет руки мне на плечи, но я вырываюсь.

– Лейк, прекрати! Хватит! Ты еще школьница! Что мне остается? У нас никого больше нет! – Я бегу к двери, она – за мной. – У меня никого больше нет, Лейк!

Я распахиваю дверь и, обернувшись на пороге, выпаливаю:

– Ты ничего ему не расскажешь! Ничего, ясно?! Не вздумай ему рассказывать!

– Он должен знать, – плачет мама. – Должен!

Она идет за мной по дорожке. Я не останавливаюсь.

– Ступай домой, мама! Хватит с меня разговоров! Если хочешь, чтобы я вернулась, ничего ему не говори!

Я влетаю в дом Уилла и хлопаю дверью у нее перед носом, чтобы не слышать рыданий. Бегу в спальню, падаю на кровать и – нет, не плачу даже, а кричу, воплю, вою от отчаяния.

Никогда не пробовала наркотики. Даже спиртное не пробовала – если не считать глотка вина из маминого бокала, когда мне было четырнадцать. Не то чтобы я трусиха или слишком правильная… Если честно, мне просто ни разу не предлагали. В Техасе я на вечеринки не ходила и никогда не оставалась с ночевкой в дурных компаниях. По пятницам – футбол, по субботам папа водил нас в кино или в кафе. В воскресенье я садилась за уроки. И так каждую неделю.

Пожалуй, могу вспомнить лишь один случай, когда двоюродная сестра Керрис пригласила нас на свою свадьбу. Мне было шестнадцать, Керрис только-только получила водительские права. Праздник закончился, и мы остались помочь с уборкой. Настроение у обеих было отличное: мы пили пунш, лакомились остатками торта, танцевали, снова пили пунш… И вдруг заметили, что нам как-то подозрительно весело. Только тогда до нас дошло, что кто-то подлил в пунш спиртное. Не знаю, сколько мы выпили за вечер. Много. Настолько много, что остановиться уже не смогли, даже когда заметили неладное. Потом мы сели в машину Керрис и как ни в чем не бывало поехали домой – нам даже в голову не пришло, что так делать не стоит. Конечно, на первом же повороте моя подруга не справилась с управлением и въехала в дерево. Она сломала руку, у меня была рассечена бровь. Машина осталась на ходу, и мы не придумали ничего лучше, чем поехать обратно и уже оттуда позвонить моему отцу. Как нам обеим влетело на следующий день от родителей – отдельная история.

Я хорошо запомнила миг перед самым столкновением: мы с Керрис ржали над словом «пупок». Она повторяла его снова и снова, когда машину вдруг повело в сторону. Я увидела дерево и поняла, что сейчас мы в него врежемся. Время будто замедлилось, дерево резко отодвинулось на пять тысяч миль… А в голове у меня стучало только одно: Кел. Больше я ни о чем не думала. Ни о школе, ни о парнях, ни об университете, в который уже не поступлю, потому что умру. Я думала лишь о Келе. За миг до своей предполагаемой гибели я осознала, что на всем белом свете нет для меня ничего и никого дороже младшего брата.

А сейчас я опять каким-то чудом умудрилась заснуть в кровати Уилла. Открываю глаза. Слез больше нет. Понятно? Нельзя плакать вечно. Все рано или поздно засыпают.

Я жду, что слезы вернутся, как только мозг более-менее отойдет ото сна, но вместо желания плакать появляется желание сворачивать горы. Мне словно поручили важную миссию. Хочется двигаться, работать. И петь. Точно, нужна музыка! Иду в гостиную и сразу нахожу искомое: музыкальный центр. Даже диск менять не надо: в чейнджере меня уже ждут «Братья Эйвитт». Врубаю на всю громкость одну из своих любимых песен и принимаюсь за уборку.

Увы, дома у Уилла на удивление чисто – не скажешь, что здесь живут две особи мужского пола. Тем не менее какое-то дело должно найтись. Сначала заглядываю в уборную – бинго! Всем известно, что у девятилетних мальчиков не очень хорошо с меткостью. Начинаю оттирать стены, пол, душевую, раковину. Скоро все уже блестит чистотой.

Перехожу к спальням: навожу порядок в шкафах и комодах, заправляю и перезаправляю кровати. Затем настает черед гостиной, где я вытираю пыль и прохожусь пылесосом по ковру, попутно отмывая тряпкой все поверхности, какие попадаются под руку. В конце добираюсь до кухни и мою наши с Эдди стаканы.

Ближе к семи вечера слышу, как к дому подъезжает машина Уилла. Мальчики появляются