Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

только отдельные куски: зимний свет, ладонь Ортана на талии, его более короткие волосы, свежую царапину на щеке и собственный шёпот — только не зовите Леонарда.

При этом я знала теперь, что за пределами этого обрывка существовали ещё два разговора.

И пакет.

Особенно пакет.

Несколько раз хотелось встать, дойти до комнаты Ортана и потребовать его немедленно. Каждый раз останавливало воспоминание о собственном условии. Двухлетняя Агния явно не хотела, чтобы страх управлял моментом, когда содержимое попадёт мне в руки.

Я могла считать её излишне осторожной.

Но после шести забытых попыток уйти не имела права называть осторожность глупостью.

Утром Харса обнаружила меня за рабочим столом значительно раньше обычного.

Она вошла с пачкой бумаг и сразу остановилась.

— Вы спали?

— Это допрос?

— Наблюдение.

— Тогда наблюдайте молча.

— Плохо дело.

Я отложила перо.

— Где Ортан?

— Во дворе. Уже час пытается убедить двух старейшин, что на сегодняшних переговорах им запрещено перебивать переводчика.

— Почему?

— Потому что вчера они перебивали вас семь раз.

Я моргнула.

— Он считал?

— Я считала. Он ругался.

— Очень разумное распределение обязанностей.

Харса положила документы на стол, но не ушла.

— Вы поссорились?

— Почему сразу мы?

— Потому что Грейр с утра выглядит как человек, который всю ночь спорил сам с собой и проиграл.

Я вспомнила разговор.

— Я узнала, что два года назад уже встречалась с ним наедине.

Харса не удивилась.

Это было хуже любого ответа.

— Ты знала.

Она поморщилась.

— Ортан сказал мне только то, что одна человеческая переводчица оставила запечатанный пакет в родовом архиве и что никому нельзя его трогать.

— Имя сказал?

— Нет.

— Но догадалась?

— Когда вы появились здесь и он впервые за много лет лично спустился проверить архивную опись.

Я уставилась на неё.

— Когда?

— В день вашего договора.

— Он ходил к пакету?

— Проверил, что печать цела. Не открывал.

Новая деталь неприятно кольнула, но уже не так, как вчера.

— Почему ты ничего не сказала?

Харса приподняла бровь.

— Потому что это не моя тайна.

— В этом доме все помешаны на чужих обещаниях?

— Обычно это считается хорошим качеством.

Я устало потерла лоб.

— Начинаю сомневаться.

— Тогда вам сюда действительно надо было попасть. Ортан тоже научился сомневаться.

Я посмотрела на неё.

— Ты опять про ту историю, которую он не рассказывает?

— Я ничего не сказала.

— Ты постоянно говоришь именно это после того, как сказала достаточно.

Харса усмехнулась.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Она направилась к двери.

— Харса.

— Да?

— Он когда-нибудь нарушал слово, данное человеку, которого хотел защитить?

Веселье исчезло с её лица.

— Да.

Ответ был неожиданным.

— И?

— Пожалел.

— Что произошло?

— Спросите его.

— Он не рассказывает.

— Значит, пока не время.

— Вы оба невыносимы.

— Именно поэтому двадцать лет ещё не убили друг друга.

Когда Харса ушла, я долго смотрела на документы, не читая.

Теперь меня занимал уже не только пакет.

Ортан научился уважать чужой выбор, потому что однажды поступил иначе. Недавно он сам переступил эту границу: прочитал письмо Леонарда, а потом признал, что снова попытался защитить меня ценой моего решения. Значит, его страх повторить прежнюю ошибку был не красивым принципом, а чем-то глубоко личным.

Хотелось знать.

Но я сама вчера сказала, что не хочу, чтобы близость превращалась в право требовать все секреты.

Пришлось жить по собственным правилам.

На утреннем совещании Ортан действительно запретил перебивать перевод. Сделал это в своей обычной манере: объявил, что первый человек, который заговорит поверх меня, будет сам переводить остаток встречи на человеческий.

После этого в зале стало удивительно дисциплинированно.

Мы работали почти два часа.

Я ожидала неловкости после вчерашнего разговора, однако Ортан не пытался ни избегать меня, ни искать возможности поговорить наедине. Спрашивал мнение по документам, спорил о формулировках, дважды не согласился с моим переводом и один раз оказался прав, чем был совершенно неприлично доволен.

— Можете перестать улыбаться, — сказала я после совещания.

— Не могу. Такое происходит редко.

— Я ошибаюсь регулярно.

— Вы регулярно признаёте это только в особенно торжественные дни.

— Отменяю признание.

— Уже записано.

Он показал на лист.

Я увидела внизу его приписку: «Переводчик согласилась, что глава дома прав. Свидетели: трое».

Я рассмеялась.

— Вы ребёнок.

— Глава рода.

— Одно другому явно не мешает.

Впервые с ночного разговора напряжение немного отпустило.

Ортан убрал бумаги в папку.

— Как вы себя чувствуете?

— Вот теперь началось.

— Что?

— Осторожность.

— Я спросил один раз.

— И я заметила.

— Тогда отменяю вопрос.

— Поздно.

Он посмотрел на меня и, видимо, решил рискнуть.

— Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Я замерла.

До этого «ты» впервые прозвучало между нами в тот вечер, когда он обещал открыть ворота. Потом в разговоре под дождём мы незаметно продолжили говорить так же, потому что формальности уже казались нелепыми.

Сейчас я услышала это иначе.

— Не знаю, — ответила честно. — Злюсь.

— На меня?

— В том числе.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Было бы хуже, если бы ты решила, что не имеешь права злиться только потому, что я выполнял твою просьбу.

Я изучала его лицо.

— Ты заранее репетируешь правильные ответы?

— Всю ночь.

— Харса сказала, что ты спорил сам с собой.

— Харса однажды умрёт от моего раздражения.

— Судя по ней, переживёт тебя.

— Это и пугает.

Мы вышли в коридор вместе.

У лестницы я остановилась.

— Я всё ещё не понимаю одной вещи.

— Какой?

— Почему два года назад я выбрала именно тебя для этого пакета, кроме того, что считала безразличным.

Ортан опёрся плечом о каменную стену.

— Хочешь мой ответ или тот, который дала ты?

— Оба.

— Мой: потому что ты знала, что мой род не зависит от Кросса и королевской канцелярии. Твой был короче.

— Какой?

— «Вы неприятный человек, но держите слово».

Я рассмеялась.

— Теперь верю окончательно. Это точно похоже на меня.

— Именно тогда я решил, что однажды мы сможем быть друзьями.

— Очень высокая честь.

— Не успели.

Улыбка исчезла сама.

— Потому что я забыла.

— Да.

— А ты на следующей встрече сделал вид, что ничего не произошло.

— Да.

— Это было трудно?

Ортан посмотрел куда-то поверх моего плеча.

— Очень.

Ответ заставил меня замолчать.

В нём не было романтики. Два года назад между нами ничего не случилось, он сам сказал это. И всё же осознание, что моя потеря памяти задела его, оказалось неожиданно важным.

— Почему?

— Потому что за несколько дней я успел узнать женщину, которая сильно боялась и всё равно спорила со мной по каждому второму предложению. Потом она вошла в зал и снова стала вежливой переводчицей, которая считала меня раздражающим орком с плохими манерами.

— А ты?

— Я снова стал раздражающим орком с